•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Николай Климонтович: «Рентабельность тайной свободы»

Не так давно на страницах «ЛГ» была напечатана статья литератора Леонида Бежина под заголовком «Манифест свободного гуманитария». «Манифест» исходит, по утверждению автора, не от него одного, но «от имени тех, кто в заботах хлопотливой Марфы умудрился сохранить тихие радости созерцательной Марии». Читателя не должны вводить в заблуждение эти аллюзии, речь не об обитателях далекого скита, но о городской либеральной интеллигенции, причем о конкретном поколении «гуманитарных мальчиков времен застоя», «тех самых, для которых филологический факультет и историческая библиотека стали убежищем на годы реакции» и которые «использовали эти годы не для диссидентской борьбы, а для духовного выживания». К сведению автора, есть разряд людей, для которых открытое сопротивление порядку вещей, с их точки зрения неправедному, есть условие именно духовного выживания — пусть даже с угрозой физической гибели, но это в скобках. Духовное выживание «свободных гуманитариев» велось по правилам: «не мерзнуть на диссидентских демонстрациях» и «не размахивать лозунгами», «не собираться по конспиративным квартирам», «не печататься «за бугром», если и «хранить у себя самиздат и кое-что из негласно запрещенных изданий», то «не самое криминальное». «Мальчики» выполняли этот нехитрый свод — и «их не брали». Они смогли спокойно получить университетские дипломы, защитить кандидатские диссертации, «вполне безобидные — по международному праву», вступить в тогдашний Союз писателей, добавлю от себя, поскольку Бежин из скромности об этом стыдливо умалчивает, и обрести нишу (разрядка автора. — Н.К), а это «едва ли не самое главное условие выживания».

Во-первых, отчего же «едва ли»? Обрести нишу, бытовую в виде кооперативной квартиры или экологическую на определенном трофическом уровне, — как раз главное условие выживания, вот только дух здесь абсолютно ни при чем. К тому же, что, автор — моего возраста, живший рядом тогда и здесь — так простодушен или так глубоко сидел в своих «духовных»
катакомбах, что рассказывает нам, словно студентка-славистка с чужих слов, будто в брежневские времена на диссидентской демонстрации можно было «толпиться и мерзнуть»? Да к назначенному месту загодя собиралось столько топтунов и оперативников, что участникам пройти было нельзя, а уж «размахивать лозунгами» можно было лишь в переносном смысле, развернуть не успевали, как оказывались в «воронке». И все потому, что не было никакой конспирации, как и «конспиративных квартир», о которых Бежин прочел, по-видимому, в книгах о большевистском подполье в исторической библиотеке, ибо многие другие книги там было получить затруднительно, список «негласно запрещенных изданий» (кстати, почему «негласно», закажи по каталогу, получи отказ с пометкой «спецхран» — вот тебе и список) был столь широк, что разрешенных было маловато любому «свободному гуманитарию» для полноценного труда, разве что специалисту в области «международного права», ну так они шли, как правило, по особому ведомству. И что означает «не печатались «за бугром»? Это из арсенала тогдашней «ЛГ», представлявшей дело так, будто западные издатели так и шныряют по Москве поисках кого бы напечатать.
Дальнейшее чтение лишь усиливает чувство неловкости: пребывание в «нише» по Бежину хоть и заставляло «прибегать к двуязычию» — видит Бог, Оруэлл лучше сказал, — а в творческом смысле «закупоривало», но являлось следствием не малодушия и заурядного конформизма, а было своего рода стоицизмом. Под пробкой, уверяет автор, шел столь невиданной мощи духовный процесс, что страшно представить — что должно произойти, выпусти этого джинна на волю. Но не произошло ничего, «время», как ему и положено, «опередило самые смелые ожидания», но «гуманитарные мальчики встретили перестройку довольно безучастно». Они «рассчитывали еще лет на двадцать— тридцать, а тут, глядь, все пришло в движение». Что-то настораживает простодушие этого признания, и верно: оказывается, так дело выглядит лишь со стороны, на самом же деле пусть мальчики «за годы застоя не создали ни лосевскую «Диалектику мифа», ни андреевскую «Розу мира», но за муравьиным строительством своей «социальной щели» они незаметно «из гуманитарных мальчиков превратились в свободных гуманитариев» (разрядка Бежина. — Н.К), хоть вызывает недоумение, отчего нужно восхищаться этим подвигом биологического роста. Оказывается, вот почему: «эта метаморфоза имеет важнейшее значение для будущего нашей культуры». Ни больше и ни меньше.
Понимая, видно, что доказать столь сильное утверждение будет затруднительно, Бежин предлагает начать с Адама — «с вопроса деликатного, интимного, сокровенного», а именно — «с понятия Бога». Дальше и вовсе морок. Оказывается, до «свободных гуманитариев» бежинс-кого призыва в Бога никто толком на Руси не верил, обходясь «синкретической литературной игрой». Автор дает волю инвективам в духе Аввакума против погрязших в комфорте литераторов с высокими гонорарами, гнушающихся идти на исповедь к деревенскому батюшке «с капустой в бороде», тогда как они, «свободные гуманитарии», «сумели отбросить свою эстетическую брезгливость», такая толстовская жилка прорезалась — ибо живут в городе, где достаточно православных храмов. После еще целого ряда такого же пошиба пассажей и гуманитарных общих мест следует и угроза — они еще себя покажут, станут основателями некоего «духовного реализма» (дались Бежину эти разрядки), чем «манифест» и заканчивается, хоть под занавес торопливо сказано что-то о «дыхании национальной почвы» и о «веянии отечественной судьбы». Глуховато, чтобы не вляпаться в поле, плотно заминированное газетой «День». Урок же всего этого — на полосу — памфлета в том, что не зря «свободные гуманитарии» сидели в подполье в «годы реакции», ибо обретали «тайную внутреннюю свободу», и нынче, чем явить эту свободу миру, они ее сберегают в себе, ибо она нужна, как никогда, для противостояния «грубому деляческому напору и вялой деловой апатии».
Статья Георгия Гачева под недоуменным заголовком «Русь, куда ж несет тебя?» из «Независимой газеты» посвящена не столько самокопанию, сколько текущему моменту, тем более характерны подчас почти дословные совпадения с бе-жинским «манифестом». «И что мы так окрысились на советскую жизнь эпохи застоя», — пишет Гачев, ведь в эти годы «истеблишмент обеспечивал корм и порядок — то была целая цивилизация, уникальная и высокого стиля». И про себя самого, сокрушенно: «И что же я, как мальчишка-недоросль... озоровать-то мог, будучи защищен от хаоса широкой спиной отца, хоть и дряхлеющего, но являвшего некий Космос, порядок, строй бытия».
Это уж не ностальгия, а настоящая тоска по тому благословенному времени, пока еще все не «пришло в движение» и «за широкой спиной отца» можно было себя чувствовать совершенно безответственно. Вот как описывают авторы этот образ жизни: «ну, что там появиться в институте раз в неделю и к концу квартала выдать печатный лист», хоть «ты и стыдишься своих опубликованных работ» (Бежин); «Академия наук не выгоняла, платила ни за что — просто подозревая талант, и не свои ведь денежки, а государственные» (Гачев). А в свободное время «можно предаваться разысканиям в любимой области» (Бежин), можно жить «в мысли и творчестве, в «тайной свободе» (Гачев). Впрочем, последний, в отличие от эгоцен-трика Бежина, пытается доказать, что такой порядок вещей вообще хорош для страны. Скажем, колхозник, по Гачеву, тоже жил при «застое» «в довольстве и благодушии некоторого достатка», тоже ни черта не делая «на государство», но худо-бедно обрабатывая свой приусадебный участок.
Впрочем, всю эту пастораль Гачев обосновывает теоретически: мол, таков русский человек и такова Россия. Нынче пытаются ей навязать капитализм и заставить хоть маленько трудиться, но Русь не надо погонять, у нее свой «русский Космос, особый склад пространства и времени», а у русских «естественно замедленная реактивность психики человека-медведя» — «в силу северного космоса и климата». Как видим, не только на «тайной свободе» сходятся «свободные гуманитарии», Бежин тоже что-то глухо ворковал о «национальной почве». Правда, последний не снизошел до вполне материалистических рассуждений о «темпоритмах психики», но что с Гачева взять, шестидесятник, к деревенскому батюшке на исповедь небось не ездит.
Не пускаясь в дебри психоанализа, из недомолвок и проговорок о «.северном космосе» и «вялой апатии» можно заключить, что авторов положительно гнетет какой-то тайный недуг и было бы проще всего сказать, что это — всего лишь симптомы заурядной неврастении. Но что-то ведь их подвигает не тихо поскуливать в своем уголке, но выступать с «манифестами» и «эссеями», отбросив свои более почтенные занятия, на страницах центральных газет. Одной неврастенией это
не объяснить, похоже, эти неглупые и по-своему проницательные люди чувствуют, что не их лишь порядок вещей рушится, но — общеинтеллигентский, общегуманитарный, когда цена за блаженное ничего-неделанье и возможность предаваться «тихим радостям Марии» была, в сущности, смехотворна — неучастие, конформизм и внешняя лояльность. И характерна в этом смысле скептическая и плохо скрываемая неприязнь Бежина к «диссидентам» — в известном смысле именно они раскачали бывший столь уютный порядок вещей.
По-видимому, об этом интеллигентском авитаминозе и ослабленности души имеет смысл говорить как о явлении не индивидуальном, но социальном. В конечном итоге речь идет о претензии гуманитарной интеллигенции оставаться адептами некоего высшего знания, жрецами духа, хоть никто из них не стремится, конечно, к положению странствующего даоса — «в силу северного космоса и климата», но претендует на гарантированную зарплату и штаны. Конечно же, сегодняшнее положение вещей, когда грубый «рынок» требует предъявить товар сейчас и здесь, а академическая наука, как не окупающая себя, оставлена на крайне скудном пайке, закрываются не отдельные ставки — целые институты, должно казаться наступлением на святыни духа, «деляческим напором», хотя, конечно, наивно думать, что от этого печального поворота истории можно защититься некими манифестами.
Но что-то настораживает в этом в унисон поющемся гимне «тайной свободе»; лукавит Бежин, лукавит и милый Гачев, не только в уютной безызбыточности быта и свободном времени для любимых занятий тут дело, не только в конечном итоге в потере академической пайки. Но в том, по-видимому, что нынешнее время требует от них эту взлелеянную во тьме «реакции» свободу духа — предъявить. И мы утыкаемся в роковой вопрос: была ли «тайная свобода», есть ли что предъявлять, не превратятся ли эти золотые россыпи при свете дня в прах и золу?
«Да что мы все о рентабельности!» — восклицает Гачев, вслед за Бежиным возмущаясь рыночным «деляческим напором», «дети не рентабельны, любовь не рентабельна, жизнь вообще не рентабельна». Хлестко, но кабы в этот ряд еще и «тайную свободу». Но нет, не идет в ряд, потому «тайная» — как раз оказывается рентабельной, раз можно просто так под нее получать зарплату, вот явная — эта выгодна далеко не всегда.
Впрочем, гачевские колхозники, коли сажали бы ведро картошки, а осенью собирали бы полведра, тоже перестали жить бы в «довольстве и благодушии», а у Гачева не было бы возможности рассуждать о нерентабельности бытия...
В нынешней жизни «свободные гуманитарии» чувствуют себя неуютно, лишними, отсюда и потребность «манифестов» — в поисках самоидентификации, в бегстве от одиночества. В этом, как это ни прискорбно, они психологически смыкаются с защитниками Музея Ленина, старыми большевиками и многими другими, кричащими, что «демократы» разорили страну.
Вот передо мной недавние «Известия» с исповедью не гуманитарной, но научно-технической дамы, решившей во что бы то ни стало покинуть Россию. Я за свободу перемещения, я бы сам с радостью проводил зиму не в Голицине в соседстве с советскими литераторами, но где-нибудь во Флориде. И важно не само желание этой дамы эмигрировать, но психологические обоснования: «...интеллигенция обманута новой властью... потому что, может быть, никто не возлагал на нее столь прочных и радужных надежд», «бал правят самые выносливые, не обремененные интеллигентностью», «я не могу выдержать этой жизни без витаминов». Положим, противопоставление выносливости и интеллигентности — простонародный миф, а «эту жизнь» — да и похуже «этой» — выдерживали без витаминов и Гинзбург, и Мандельштам. Но они, положим, женщины штучные, речь же идет о массовой психологии, и это было к слову. Ключевое определение всей исповеди — разочарование, и странно, что именно о нем избегают впрямую говорить Гачев с Бежиным. «Интеллигенция обманута» — вот ключ к «манифестам» и «эссеям» «свободных гуманитариев» и «свободных естественников».
Забавно. Что же «интеллигенцию» так разочаровало? «Деляческий напор», как говорит Бежин, «они успели обзавестись автомобилями, сами себе назначили зарплату», криком кричит «миловидная женщина 51 года», полиглот, «потомок аристократических родов» и будущая эмигрантка, — точно как полоумная старушка на патриотическом митинге. А чего интеллигенция ждала, что Ельцин наденет фату — символ невинности? Что Попов будет в трамвае на работу ездить? Новой власти впору, как проститутке, за которой, не разобравшись, стали ухаживать как за дамой, но потом предъявили-таки свое бесхитростное желание, разочарованно промолвить: и только-то? Нет, тут уж впору власти — разочароваться в интеллигенции.
Говоря всерьез, то, что мы видим сегодня, — есть ренегатство интеллигенции, замешанное на сословных мифах и инфантильном эгоизме. Ведь именно в данный момент «интеллигенция» и должна была бы встать в ряды левой оппозиции, уравновешивая напор правых. А не уступать газете «День» ее подзаголовок. И не перехватывать у «правых» лозунги «голодных очередей». Никому не нужна сегодня гроша медного не стоящая ее «тайная свобода» — явная нужна, деятельная, способная противостоять наступлению всяческой узости, ненавистничеству и торжеству провинциализма.
Журнал «Столица», номер 25 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 1
Номер Столицы: 1992-25
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?