•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Гол в собственные ворота

Проходят дни, насыщенные куда более, казалось бы, существенными событиями, а у меня не идет из головы впечатление 2 мая. И даже по мере того, как оно заслоняется и отодвигается в
прошлое, его скромное значение — благодаря простоте и наглядности для всей страны сугубо бытового, но и подчеркнуто политического жеста — становится еще более выразительным, принципиальным по стилю.
Вечером нам показали по телевизору беспрецедентное шоу. Высшие руководители России и Москвы, облачившись в трусы и футболки, гоняли мяч на стадионе. В перерыве и после матча давали блиц-интервью. Президент Ельцин и столичный мэр Попов изображали «тренеров», государственный секретарь Бурбулис взял на себя, если я правильно запомнил, роль «капитана» российской государственной сборной, в которой творцы отечественного экономического чуда, прочие министры, также генерал Грачев. Вице-мэр Лужков, игрок таранного типа, на удивление прытко передвигал свой мощный корпус к воротам президентского правительства, и я не позавидовал бы тем, кто попадался ему на пути. Красивый шеф московского КГБ, известный демократ Е.Савостьянов, сообщил, что, будучи одновременно заместителем министра этого ведомства (разумеется, переименованного, как и все), колебался, в какой команде ему надлежит участвовать по чину, но выбрал все-таки «Москву». И правильно! — ведь должность он получил из рук Попова. Толстые и тонкие, старые и молодые высокопоставленные чиновники бегали и пыхтели, иногда сталкиваясь и сшибая друг друга. Особенную убедительность происходящему придали травмы: министра юстиции даже унесли с поля на носилках. (То ли еще впереди!) Политики обливались потом, показывая стране и миру, что вообще это весьма изнурительная профессия. Большая политика! Большой футбол.


Стадион, насколько я могу сообразить, довольно удобное место для организации охраны. Немногочисленная публика, допущенная на трибуны (по спецпропускам?), включала в себя сразу всех телохранителей, впервые при исполнении служебных обязанностей сидевших. Интересно, за сколько кварталов был закрыт проезд для остальных болельщиков? Правящие лица, устало и мило улыбаясь, один за другим сознавались, что играли в это дело в последний раз лет двадцать или сколько-то назад, в бытность, очевидно, студентами. Как выяснилось, лишь один из государственных мужей делает по утрам зарядку, мало кто вообще действительно любит движения на свежем воздухе, в отличие от Бориса Николаевича, большинству остальных не до того, работают допоздна, по утрам хочется соснуть хоть на десять минут дольше. (Тут я ощутил искренность, которой так недоставало спектаклю в целом.)
Попов сказал, что в молодости — очевидно, до работы в ЦК КПСС и до перехода в науку — увлекался никак не футболом, но туризмом, а ныне (смеется) какой уж тут спорт. «Если выиграем матч, нам не видать ассигнований», — специфически шутил он. И только человек, восприимчивый к ведомственному юмору и знающий, что Т.Х. добивался от президента всего, чего пожелает, способен оценить эту сценку.
Ельцин сказал, что, если победит «Москва» (т.е. мэрия), все равно это будет победой «России» (т.е. президентского кабинета), так как «Москва — это Россия». Так пушкинские строки («как много в этом звуке для сердца русского слилось») вдруг наполнились современным политико-административным содержанием.
Конечно, на поле не хватало Хасбулатова, который наверняка сумел бы внести в игру особый колорит. Но мы, впрочем, и так недавно видели его в марафонском забеге мнимого «парламента» в | соответствующем (спортивном) исподнем, когда он делал на глазах всего населения быстрые финты (которые люди, ни черта не смыслящие в политике и спорте, нехорошо называют ложью), прибегал к силовым приемам, но, впрочем, вынужден был кончить ничьей по договоренности. Ах, на сей раз было весело и без Руслана Имрановича, притом совершенно в его же. вкусе..
Должен сознаться, это пошлое политическое зрелище меня доконало. И вот почему.
Даже «популизмом», пусть самого дешевого разбора, сие не назовешь. Популизм — это политика, играющая на массовых настроениях, любых, глубоко оправданных или темных, пы-
тающаяся потрафить человеку с улицы, привлечь его на свою сторону. Но угаданы ли настроения, удалось ли привлечь?.. Я понимаю — и, полагаю, все телезрители понимали, а вот это уже не годится для впрямь ловких политиков, — что на телеэкране власть попыталась грубо польстить народу своей доступностью, обыкновенностью, демократизмом.
Начиналось же с того, что Горбачев выходил из машины на улице, запросто толковал, ну с совершенно случайно встретившимися трудящимися... заходил по дороге в какой-либо, ну совершенно первый же попавшийся продмаг, озирая очень скромное и опрятное изобилие, пока не могущее удовлетворить нас... ничего, ничего, будет лучше, процессы пойдут и пр. Теперь уже Ельцин делает иногда нечто сходное; но обещает меньше, говорит жесткие вещи... Однако трудно удержаться от желания подсластить пилюлю, удержать падение рейтинга. И вот «меняют политический стиль» (как это, наверное, воспринимают какие-то лица в окружении президента и он сам). Да так радикально, что Горбачеву и Раисе Максимовне и не снилось. Выбегают на поле, играют в любимую в народе игру — гоняют мяч, как все. Притворяются беззаботными здоровяками, по-своему понимают евангельское «будьте, как дети», шалят, изображают свойских парней. Значит, так надо. Ведь перед нами о-о-очень серьезные мужики, государственный цвет России.
Что ж, ради того же Попов на старости лет чуть не впервые полез в прорубь, не дрогнув, притворился «моржом». Таковы (в его понимании) высокие требования политики! А теперь все они как один притворились спортивными, охочими до беготни, азартными футболистами. (Справедливости ради, следует сказать, что Ельцин, сидя под тентом, «болел», кажется, не на шутку, от души.)
Но... притворство — это еще не политика. Или же это советская политика, до ужаса знакомая советская показуха, пусть на новый лад. Такая «политика» не сулит успеха.
А я пожелал бы новой власти — нет, не любого, а глубинного, исторического и, следовательно, демократического — успеха. Для этого, однако, требуется подлинность. Мыслей, слов, поведения.
Они же почему-то решили, что, увидев вождей без штанов, народ умилится. Испытает праздничное чувство. И поверит в реформы. Они думали, что люди по-прежнему увлекаются футболом. Хотя и на настоящих матчах стадионы пустуют. У подавляющего большинства и развлечения, и заботы ныне совсем иные...
По-моему, руководители, называющие себя демократами, держат нас за простаков, лишенных здравого смысла и трезвой насмешливости. Опасная ошибка!
Ладно, ежели я не прав. Предложил бы в следующий раз устроить игру на высшем уровне «в козла». Министры схватились бы, само собой, «навылет». Столы можно установить в Георгиевском зале Кремля. В домино естественней, чем в футбол, играть и нездоровым, и пузатым. Домино гораздо более распространено среди населения, чем футбол. Стук костяшек и незлобивый мат разносились по России и в эти дни дарованного нам ни с того ни с сего сплошного майского празднования. Вот державный стук и слился бы с народным в одном громовом звуке. И, как советует посол Лукин, призадумались бы на Запорожской Сечи, и вздрогнули бы от грома российской гоголевской тройки окрестные народы.
...Интересно, кто тот умник, который подал эту роскошную футбольную идею, наглядевшись на кадры американской хроники, запечатлевшие Рейгана или Буша играющими в гольф и делающими утренние пробежки. Все дело, однако, в том, что тамошние политики (сплошь поджарые) занимаются этим, не только когда приглашают тележурналистов... Хотя, конечно, они заинтересованы, чтобы избиратели не сомневались в их выносливости и в их отличной физической форме. Вот если бы и Попов, Бурбулис, Гайдар повседневно... и т.д. Но телерепортаж из Москвы показывал подделку (большинства участников) под «спортивность». Это первая фальшь. Далее. Американцы, как известно, в любом возрасте бегают, плавают, тренируют мышцы, следят за собой, у них (так же и у людей скромного достатка) есть для этого в двух кварталах от дома бассейн, спортзал и пр. А наши люди, даже отдав дань спорту в молодости, затем не имеют, как правило, ни сил, ни охоты, ни элементарных условий им заниматься. Т.е. американские политики демонстрируют, что у них такие же привычки, как у большинства избирателей. А у нас субботний матч сановников был привилегированной блажью, до которой народу не может быть дела. Эти зрелые и пожилые футболисты «отдыхали» вовсе не «как все». Это — вторая фальшь.
Далее. Там можно заснять тренировку Буша, но нельзя вообразить, что в кадре за ним бегут трусцой Бейкер и все люди из его администрации, включая представителей армии, ЦРУ и вашингтонской мэрии... В Стране Советов традиция, конечно, иная. Легко предположить, что кое-кто рад был бы отвертеться. Неужели, например, Гайдар был в своей тарелке,,, разве он не скрывал раздражения, попав в неестественную для себя, дурацкую роль, участвуя в водевиле с переодеваниями? Но ему сказали: «Так надо. А то простых людей, по нашим данным, не греет излишне интеллигентный вид и мудреные обороты речи. Следует приблизиться к населению». Что ж, если, как говорится, партия велела...
Советская традиция высшего руководства являться перед народом в полном составе, иерархической командой, «коллегиально», дисциплинированно — традиция, которая десяток лет тому назад выражалась при вручении друг другу орденов или стоянии на мавзолее и которая поныне выражается в проводах и встречах гурьбой в аэропорту, с показом в теленовостях, — эта традиция официального (по происхождению — придворного) церемониала преображена до невероятия. Она демократизирована... вплоть до бегания, хотя и все тем же скопом, за мячом. Перед игрой руководители выстроились в ряд заведенным порядком, но одетые своеобразно... Выражения «команда Ельцина», «команда Попова» они решили истолковать буквально! Стали ряжеными. Трибуну же переоборудовали в футбольное поле.
Вот — третья фальшь.
Есть и четвертая фальшь, и пятая, и шестая... Ибо свойскость лиц, ставших малодоступными даже для собственных советников, наигранна. Ибо простонародная забава выглядит двусмысленно, когда ее изображают люди, сохранившие прежнюю систему закрытых привилегий, огромный парк автомобилей ЦК КПСС, соответственный штат обслуги и т.д. Ибо «открытость» деятелей, по-прежнему понимающих политику как дело закрытое, — никчемна. Покажите нам лучше и расскажите, кто готовит тексты указов, как и кем реально принимаются важнейшие решения, подчас бездарные и вредные.
Главный же урок при разборе матча в раздевалке, я полагаю, следующий. Мы не только живем во все той же социально-экономической системе, что и до августа 1991 г., с тем же горбачевско-воротниковским составом «съезда народных депутатов» и с тем же, в общем, аппаратом исполнительной власти (лишь в «центре» обновленном в персональном отношении, но с прежним механизмом управления, рутиной, склонностью к «реорганизациям», лишь с десятикратным казнокрадством и развалом). Сами стиль и психология власти — в ее взаимоотношениях с населением — тоже в глубине своей изменились мало.
Новая высшая власть — а ведь речь идет также о некоторых лучших ее представителях, на которых мы продолжаем надеяться, поддерживая их, безусловно, против ненавистников справа, всех этих анпило-вых, бабуриных, астафьевых, а также против политиканов хасбулатовского покроя, — эта власть страдает тяжелой демократической недостаточностью. Она, как и само послеавгустовское общество, в своих основаниях — помимо роспуска парткомитетов и замены «социалистической» идеологии на «державную» — та же самая.
Множество явлений, на первый взгляд не имеющих ничего общего, в самых разных сферах государственной и общественной жизни сегодня потрясающе сходятся в одном фокусе. Этот социально-психологический фокус: перевертыши и переодевания. Со сбережением прежней, «совковой», структурной исторической сути.
Вот почему незначительный сам по себе, но зато замечательно выразительный и показанный десяткам миллионов майский футбол воспринят мною как эмблематический образ всего нынешнего состояния и власти, и общества в России. И это при том, что ельцинская Россия явно опережает по части реформ, департизации и т.д. всех членов СНГ (за исключением Армении).
Я испытываю разлитие желчи, но не злобу. Я прежде всего в очередной раз удручен и встревожен. Можно ли полагаться на то, что политики, которым настолько недостает социального такта, вытянут нас из ямы? Т.е. помогут нам самим (только так! только самим, «снизу»!) вылезти из непро-сыхающей постперестроечной трясины? Спустя скоро год после Августа 1991 поверить в это все трудней и трудней.
Пытаясь разобраться в природе своего неприятия самого стиля политического поведения новой власти, я прихожу к такому самонаблюдению. Считаю необходимым немедленно убрать некоторых персонажей «наверху», протестую против того, как ведется политика внутри СНГ, испыты-
Гол в собственные ворота
ваю страх и отвращение к заигрываниям с национал-патриотизмом или монархическими мифами, с мнимыми и неуправляемыми вооруженными «казаками», возмущен тем, что похоронены надежды русских немцев, а также подстрекательством в Крыму и Приднестровье; наконец, ожидаю, когда и как правительство Ельцина-Гайдара, слава Богу, решившееся начать (пусть с очень серьезными, но поправимыми ошибками), перейдет к действительным коренным реформам. Ибо беда не столько в том, что делает правительство, сколько в том, чего оно не делает, благодаря чему может угробить в итоге все. Но в целом я — непривычное чувство! — все же пока не ощущаю эту власть враждебной себе.
В ней есть, скажем так, и здоровые элементы. Я вижу в ее составе также некоторых дельных, образованных, бескорыстных людей, захваченных великой задачей. Я вижу, повторяю, достоинства отдельных ее шагов. Короче, с этой властью можно иметь дело. В этом-то и заключена подоплека наших разочарований...
Дело в том, что новая власть, разумеется, подчас сильно отличается к лучшему от Горбачева и его «перестройки». Как и сам Горбачев — особенно до поворота вправо осенью 1989 г. — был, конечно, несопоставимо лучше брежневского политбюро, этого сборища живых мертвецов, из которого он вышел сам. Начальство на Руси в определенной своей части за десятилетие улучшилось. И вот именно это переходное состояние страны — это приближение к чему-то неясно похожему на что-то почти демократическое... все это избавляет нас от злобного равнодушия, повышает социальную (и этическую, и, если хотите, художественную) впечатлительность и требовательность. Кому приходило в голову чего-то ждать от брежневых и сусловых?
Да, это уже не проклятая партийная власть. Не те, о ком мы говорили, чокаясь: «Пусть они сдохнут!» Не те. Но и не подлинно другие. Не тоталитаризм, но и не демократия.
Грешу «максимализмом»? Э, нет. У страны не осталось времени сиживать и поджидать, пока придет настоящая, непереодетая политика. Нет больше сил — не только из-за распада всех и всяческих жизненных связей, из-за нашей неприютности погорельцев на пепелище лагерной зоны, но особенно потому, что час действительной свободы и открытости, надо думать, близок.
Да, это беспримерно трудный и не такой быстрый, как хотелось бы, путь. Но не принимать нас за придурков, не уподобляться Хасбулатовым — вы, господа, можете уже сейчас. Сразу же. Многих из нас больше всего приводят в отчаяние не цены, а притворство, игра в демократию, корыстолюбие, напыщенность, привилегии, сохранение прежних нравов и структур.
Пусть бесится партократическое большинство на «съезде», пусть митингуют коммунисты — туда мы не вернемся. Туда еще никто, выйдя, не возвращался. То был режим одноразового пользования. Но не попасть бы куда-нибудь в другое «нетуда», в затянувшийся, всегдашний русский роман с прошлым.
В тот день, 2 мая, я поехал через всю Москву к матери. Женщина, сидевшая за мной в автобусе, рассказывала соседке, что везет назад в магазин купленную сегодня и оказавшуюся гнилой картошку по шесть с полтиной. Она надеялась, что удастся поменять ее на польскую, говорят, отличную, без отходов. Она объясняла, что потратила на картошку последние 50 рублей, поэтому очень беспокоилась и рассуждала вслух, пойти ли сразу к заведующей и что сказать, чтоб дело не сорвалось. Потом, в переходе метро от Тургеневской к Чистым прудам, меня поразило количество нищих. Они стоят там теперь всегда, но чтобы вот так, сплошь вдоль стен, я еще не видел. Подал рубль молодому смуглому афганцу с восточным лицом, сидевшему на полу, костыль рядом. Он молча слегка наклонил голову. Потом я обошел все булочные в районе Преображенки, они или были закрыты, или хлеба в них все равно не было. Потом, в сумерках, добирался кое-как по страшному, мусорному городу. И поспел к «Вестям». И увидел, как высшие руководители России и Москвы гоняли мяч, чтобы поднять настроение народа.
ПОСЛЕСЛОВИЕ ОТДЕЛА ПОЛИТИКИ
Мы почувствовали необходимость дистанцироваться от нашего автора, играет себе власть в футбол — и Бог с ней! Мы не против. Мы вполне можем представить себе, что президент или какой другой умный человек в правительстве сообразил: «Хватит пессимизма, давайте покажем, что у нас все в порядке, что мы не боимся спадов и кризисов, что мы — живые, реально существующие люди, что мы... футболисты, черт возьми!» Это показуха? Да. Но и американская администрация грешит точно такой же показухой. Биографы президентов рассказывают, во что обходятся улыбки в предвыборной кампании и как распухают руки после многотысячных рукопожатий. Это политический театр, он живет по своим законам, и все это не ново.
Однако проблема, затронутая в статье, как кажется, в другом. Может быть, пафос публициста и не соответствовал поводу, но речь неожиданно пошла об... обманутых ожиданиях. На самом-то деле разговор о показухе на футбольном поле (в свободное от работы время) лишь предваряет более серьезный разговор.
Сейчас все в стране говорят об экономике, но тут же признаются, что в экономике ничего не понимают. Все в стране говорят о реформах, что они «самые радикальные», что они куда-то «идут», что они кем-то «тормозятся», а спросить кого, в чем, собственно, они заключаются? И тоже мы услышим невнятное бормотанье.
И что делать? Радоваться хорошей спортивной форме наших руководителей и делать вид, что мы ничего не понимаем? Что мы не видим, как общество расслаивается на мелких лавочников и крупных монополистов, как монополии постепенно вытесняют вчерашних неформалов из бизнеса и политики, как в культуре властвует «серость»...
Если власть вдруг начинает выступать в роли бодрячка — рекламного агента, это ее дело и, если хотите, обязанность, но нам прежде всего хотелось бы знать, что нам собираются в очередной раз всучить.
Журнал «Столица», номер 25 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1992-25
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?