•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Капельник или как отечественных звезд выводят из запоя

Капельник или как отечественных звезд выводят из запояУ нас, граждане, беда общегородского, если не всероссийского, масштаба. Дело в том, что выяснилось — популярные отечественные рок-музыканты, художники и драматурги тяжко пьют. Мы было даже собирались по этому поводу позвонить в ближайший колокол и поднять тревогу, чтоб спасти Родину от запоя. Но оказалось, что не надо, поскольку Родина и так, можно считать, спасена. На страже отечественной культуры стоит некто Петр Каменченко, человек по кличке Капельник. Именно он время от времени выводит столичных знаменитостей из запоя, чем обеспечивает Москве дальнейшее процветание и движение по пути прогресса. Тогда мы решили тревоги не бить, а изучить Капельника и сделать из него национального героя. Получилась вот такая заметка.

Мне почему-то сначала казалось, что я не могу позвонить Капельнику просто так. Взять и набрать номер, как последняя сволочь с незаконченным высшим образованием. Ну что, в самом деле? Как мне быть? Я же не ветеран Вьетнамской войны, мне в аварии ногу не оторвало, взрывом не контузило голову. Ну как мне быть, а? Я правда терзался.
Звонить все-таки было надо. Я ж заметку о нем обещал написать. Тогда я напьюсь, решил я. В шоколад.
Пускай я никакая не столичная знаменитость. Но я хотя бы поквитаюсь с жизнью, перешагну через нечто, зайду за грань. Я почувствую, как радость захлебывается горем.
И я увижу испуганные глаза своих детей, заплаканную и простившую все жену. И они поднимут меня из канавы, снесут в дом и влажной ватой промочат мои синяки. И вот тогда я ослабшими потрескавшимися губами скажу: «Капельник! Пусть придет Капельник! Позвоните же Капельнику!» И он придет.
Страшный большой человек. Он появится, как резь в глазах, как гигантская тень моей навсегда потерянной совести. Он заслонит собой все — потолок, пол, стены и солнце в давно не мытом окне. А я буду трястись, как жалкий плевок мироздания. И я не знаю, смерть это будет или вечная нега. А потом я засну, размазывая слюни по подушкам. И проснувшись, я почувствую свет, теплый и ласковый. А его, Капельника, уже не будет. И я не смогу вспомнить его лица.
Так я хотел с ним познакомиться. С психиатрическим доктором, кандидатом медицинских наук. С человеком, который чинит поехавшие и упавшие крыши современников. За свои 38 лет он, конечно, видел множество поломанных мозгов. И когда в Америке изучал ветеранов Вьетнамской войны, и когда в Союзе Советских Социалистических Республик работал в дурдоме с людьми, пережившими катастрофы, и с рядовыми сумасшедшими. Но не из-за них он стал Капельником.
Капельником его сделала капельница.
Когда приходит время, он берет ее и едет домой к своим давнишним друзьям, известным в стране рок-музыкантам, певцам, режиссерам и драматургам. Потому что жизнь дарит им запои и наркотические ломки. И им трудно становится смотреть в глаза трезвости, ибо трезвость беспощадна, как металлический лом. И губы их становятся робкими. И ими они зовут Капельника, и он приходит. Чтобы вернуть их обратно, на всеобщее обозрение своей многострадальной отчизны.
Но как же поступить мне? Я долго глядел сквозь мутное от холода стекло заранее приготовленной бутылки. Мне там мерещилась истина, подлая и нелепая, как вся моя жизнь. Но все-таки не выпил. Позвонил трезвый, как выпускник начальной школы. Сказал: журналист, мол, интересуюсь, Петю позовите. Петра, то есть, Каменченко.
— Это я, — сказал Петр Каменченко, видимо, спросонья.
— А это я, — сказал я. — Вот мечтаю сделать из вас национального героя.
— А-а-а, — сказал он. — Тогда в воскресенье. Мне пока некогда.
— А как вас найти в этом необъятном городе, столице моей Родины?
Я сейчас живу напротив Министерства обороны. Знаете? Там, где сидят и придумывают доктрину.
— А они придумывают добрую доктрину?
— Сейчас я посмотрю... Кажется, сейчас добрую. Потому что в окнах свет горит. А когда горит свет, всегда получается добрая доктрина. А когда света нет, тогда доктрина получается злая...
В воскресенье я приехал. Он открыл дверь. Нормальный такой мужик. С модной небритостью на лице. Я как-то даже сразу подумал, что если б тень моей потерянной совести была именно такой, я бы не возражал. А что? Модный опять-таки свитер, добрые голубые глаза, спокойный голос. И главное — ничего он собой не заслонял. Ни бытие, ни сознание, ни потолок, ни окна, ни стены кухни. Напротив. Было ясно видно, что стены аккуратно разноцветными фломастерами исписаны разными мудростями.
Мне особенно понравилась одна: «Истина — посередине». И прямо посередине между этими словами — шнур от приверченного к стене бра.
— Это дедушка моей жены написал, — сказал Капельник. — Перед смертью. Теперь стены нельзя покрасить. Память все-таки. Я тоже хочу перед смертью что-нибудь краской на стене написать. Чтоб помнили как следует.
— Это правильно, — одобрил я разумное, доброе и вечное. — Важно только вовремя определить, когда ты будешь умирать (мы как-то сразу, не сговариваясь, перешли на «ты»).
— А это очень просто, — вдруг сразу взбодрилась моя потерянная совесть в модном свитере. — Вот когда я писаться в штаны начну, сразу, значит, и пора запечатлять вечное.
Точная схема лифтового двигателя, который носит певец Гарик Сукачев в состоянии сильного алкогольного опьянения (вид сверху)
- Все не так просто, — зачем-то ляпнул я. — Родные могут купить тебе памперс, и ты ни о чем не догадаешься.
Зря я сказал про памперс. Капельник сразу засобирался на улицу, поскольку у него вдруг обнаружился сын грудного возраста.
Сына звали Иван Петрович, и Ивану Петровичу было наплевать на грандиозные замыслы родителя. Ему было нужно гулять во двор. Он, причем, уже лежал в коляске, упакованный, как рождественский подарок сироте. Мы его аккуратно взяли и отвезли на улицу. Там Иван Петрович засосал соску, а я — сигарету. А Капельник начал становиться национальным героем.
В его устном рассказе было все, вплоть до родного дореволюционного дедушки. Дедушка оказался знаменитым на весь Тверской уезд доктором, которого не смогла обидеть даже Великая Октябрьская социалистическая революция. Потом еще были родители-медики и сплошное желание все делать им назло. Он даже ради этого желания поступил на журфак МГУ, где обучался целый год на журналиста, до тех пор пока не стало ясно, что всю оставшуюся жизнь придется писать идиотские, никому не нужные заметки (тут я, конечно, сделал понимающие глаза).
Потом злодейка-генетика все-таки сделала свое черное дело, и началась медицина.
Ну и дальше учеба, шесть лет в дурдоме, всякие такие изнасилованные девочки, кандидатская диссертация, а потом ни с того ни с сего — перестройка. Тут ему, наверное, повезло. В перестройку он вошел с длинными волосами, как и положено приличному московскому раздолбаю. А отечественная психиатрия, которая всю жизнь любила только один диагноз — вялотекущая шизофрения, — приняла Петины патлы за веяние демократии. И с этими патлами он поехал по миру представлять собой новую российскую медицину.
Так в жизни Пети-Капельника появились ветераны Вьетнамской войны. Они рассказывали ему свои сны. И эти сны были одинаковыми, как будто они заучивали их по одному учебнику природоведения. Вот они бегут по джунглям, влажным и душным, и ноги их вязнут в глине, а руки оттягивает М-16, оружие массового поражения. А потом появляются гуки, маленькие коварные вьетнамцы. И ветераны вьетнамской войны целятся в них из оружия и стреляют прямо в голову, и кровь бенгальскими огнями брызжет на лианы.
— Они, кстати, были самыми клевыми людьми в Америке, — сказал Капельник. — Все бывшие хиппи и хулиганы, которым, впрочем, пришлось выучить один и тот же сон, чтобы страна избаловала их и дала свободу. А у остальных там свободы нет. Потому что остальным приходится быть патриотами Родины. Они же живут в долг и вынуждены любить ее за деньги.
— О-о-о! Как я это понимаю, — сказал я, никогда не бывавший в Америке. И в горле у меня отчего-то пересохло. — Как ненавижу я мещанские материальные ценности и как ценю я подлинную духовную свободу! Расскажи же, Петя, про запой. Про эту стихию интеллекта, про этот взрыв правосознания и патриотизма!
— Да-а. Запой, — сказал Петя задумчиво. — Запой — это торжество материализма, это жестокая правда о переходе количества в качество. И эта правда ужасна, ибо она верна. Были, кстати, знаменитые эксперименты над червяками. Червяков замораживали, а потом отмораживали. И червяки начинали жить в два раза дольше. Так вот и мы, люди. Во время запоя, когда количество переходит в качество, в человеке вызревают тайные силы, открываются неведомые резервы, и еще две-три недели после того как запой проходит, психика сохраняет необычайную остроту и неординарность...
Я, конечно, врал, что ничего не знаю про московский городской запой. Я изучал его, как изучают драгоценные страницы истории становления своей великой Родины. Мне про запой еще рассказал Ваня Охлобыстин, член, кстати, редколлегии журнала «Столица». Пьешь, говорил он, пьешь, пока голова не становится, как вата. И уже ничего не в радость: ни женщины, ни хулиганство, ни сама по себе водка. А ты все равно пьешь, потому что страшно бросить.
И этот страх перед физиологией гонит москвича на баррикады подвига. И подвиг у каждого свой. Иван Охлобыстин, письменный драматург и видный кинематографист, в состоянии алкогольного обморока ходит по Москве пешком. И если бы он смог преодолеть притяжение Земли, за все свои запои он давно бы уже дошел до Луны и вернулся обратно к людям. Певец песен Александр Ф. Скляр ездит пьяным на автомашинах, причем на машинах заранее не известных ему людей.
Как он их уговаривает, одному Господу Богу известно, но они дают ему покататься, а потом бегут за своей собственностью, потому что Александр Ф. Скляр высаживает их на улицу.
Не менее трагический певец Гарик Сукачев поднимает на двенадцатый этаж своего дома сломанный двигатель от лифта. Двигатель был подброшен в подъезд нерадивыми трудящимися, и у певца появилась мечта. Мечта такая: затащить устройство на крышу и оттуда сбросить на автомобиль какого-то нового русского, припаркованный внизу. Двигатель, правда, настолько тяжел, что его могут поднять только десять трезвых человек. Певец же Сукачев один за четыре запоя дотащил умную машину уже до четвертого этажа.
Здесь я подумал, что нам, бывшим беспризорникам, контуженным отечественной культурой, уже недалеко до новых русских.
Пускай наша советская Родина и оторвала нам в свое время ноги и голову, но нам осталось немного. Еще каких-то восемь запоев — и мы будем вместе, неразумные дети своей страны. Но пока этого не случилось, нам нужен Капельник. Позовите Капельника!
— Капельник! — позвал его я. — А как все это происходит? Ну вот когда тебя зовут?
— Да как... — ответил он задумчиво. — Бегу по знакомым медсестрам с шоколадками. Беру капельницы, физраствор, витамины там всякие, ноотропил, феназепам. Потом промываю их, кровь перегоняю через уголь. Месяц держатся. Может, оно и к лучшему. Я противник всех этих подшиваний.
Это они только говорят, что «мы ребята сильные, хоть куда». А месяц проходит, ему пить уже пора, а нельзя. И начинается весь этот героин. Знаешь, мода даже пошла в Москве. Героин уже не колют, а прямо нюхают. Да, впрочем, все по-разному. У каждого свое. Я же их всех знаю как облупленных, всю эту московскую рок-тусовку.
— А откуда, кстати, знаешь?
— Это давнишняя история. Я еще с 75-го года как-то подсел на весь этот рок энд рол. Пластинками торговал в молодости. Даже, знаешь, когда диссертацию писал, стоял на Горбушке, диски населению втюхивал. Мы втроем там работали: я, Базуров Борис, реставратор музыкальных инструментов, который Кончаловскому записывал звуковую дорожку к «Курочке Рябе», и Миша Черняев, известный переводчик, он Чейза еще переводил. Да, торговали... Ну а потом я еще был вице-президентом Независимой рок-ассоциации, четыре года профессионально занимался шоу-бизнесом, на студии работал, около тридцати компактов вышли не без моего участия. Но вот уж больше полугода как завязал. Просто романтический период в русском шоубизнесе кончился. Везде теперь — колючая проволока и таблички «Частное владение».
— А ты, значит, такой у нас московский бессребреник?
— Да нет, почему... Не знаю, просто что-то не греет. Я сейчас лучше по специальности. Работаю в так называемой Московской школе социальных и экономических наук. Даю людям второе высшее образование, делаю из них специалистов службы социальной адаптации. Знаешь, есть такая теория, что сумасшедших надо не в неволе держать, а помогать им жить среди нормальных людей. Потому что еще неизвестно, кто из нас более ненормальный.
— Это ты про рок энд рол?
— А-а-а. Рок энд рол. Он меня не забывает. Я — экзотика. Они меня профессором называют. Родители их меня любят. Говорят, скажем, про Кинчева: «Вот, видишь, какие у Костика хорошие друзья». К тому же, я денег по дружбе не беру. А теоретически такая штучная работа сейчас в Москве стоит до полумиллиона...
— Слушай, — сказал я и лихорадочно сглотнул слюну. Под конец разговора мне захотелось поморализировать и задать самый, как мне казалось, трепетный вопрос. — Но вот романтика-то, романтика! Что, нету ее больше? Далее в московском городском запое? Даже там ее больше нет?
— Не знаю я. Повзрослели как-то все. Дети, семьи, обязанности. И вот еще. Деньги появились у всех. Раньше кто мы были? Голодранцы. Гарик Сукачев в Тушино жил, у родителей. В одной квартире. Он, жена и ребенок. Теперь у него своя квартира. Зачем ему теперь портвейн в подъезде? Или Кинчев. У него же были одни штаны. Одни штаны, понимаешь! Черные джинсы.«Ему мама сшила. Теперь у него своя машина и штанов — миллион. Мы стали другими. А какими — я точно не знаю...
Я тоже не знаю этого. И никто этого не знает, на всем белом свете. Я было собрался тщательно все обдумать. Но тут у Капельника проснулся сын, Иван Петрович. Нужно было идти и кормить Ивана Петровича едой.
У меня во дворе остыла машина, «Рено-19».
Нужно было везти ее на станцию, делать дорогостоящее техническое обслуживание.
Мы тогда стали прощаться.
— Слушай, а может, не надо делать из меня национального героя? — спросил он.
— Надо, Петя, надо, — сказал я. — Ты же все-таки не просто медицина. Ты — наша потерянная совесть. И очень хорошо, что я нашел тебя. Наконец-то.
На этом мы и попрощались. Больше я ему никогда не звонил и ничего о нем не слышал.
СЕРГЕЙ МОСТОВЩИКОВ
Журнал «Столица», номер 0 за 1997 год
рейтинг: 
  • Нравится
  • 11
Номер Столицы: 1997-00
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?