•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Посланничество. Ишайя Гиссер. Раввин

Посланничество. Ишайя Гиссер. РаввинС трепетом и страхом ждали хасиды этого дня — и он, конечно, наступил. Умер их глава — пророк и праведник, великий Любавичский Ребе Менахем Мендл. Благословил и покинул своих евреев, в ясной мудрости, недоступной физическим страданиям, и безграничной любви к своему народу.
Так оно и было. Ребе Менахем Мендл дожил до девяноста четырех лет. Его духовные дети во всех концах земного шара начинали верить, что он никогда не умрет. Ребе владел их обетами, их совестью, он давал им уверенность и силу для преодоления разнообразных препятствий к их еврейскому счастью.
Среди миллионов правоверных был застигнут врасплох Ишайя Гиссер, одесский городской раввин.
Можно было, конечно, написать «главный одесский раввин». Это было бы правильно, но излишне. Поскольку раввин в Одессе один, других нет. Так что в известном смысле — он главный.
Когда-то в Одессе раввины не были редкостью. Это еще задолго до рождения Шаи Гиссера, и задолго до моего рождения, и даже до рождения Бориса Литвака, которому сейчас 64 года, хотя этот кое-кого застал. Борис Литвак — директор детской спортивной школы олимпийского резерва, которая отчасти находится в здании бывшей синагоги.
Синагоги в Одессе больше нет. Последняя рухнула (в буквальном, технологическом смысле) два года назад.
Поэтому в свой Новый год — Иом Кипур — евреи молились, например, в кинотеатре Котовского. Правду говорят: умеют евреи устраиваться.
Спортивная школа Литвака существует уже сорок лет, но сам он существует в ней только восемнадцать лет, так что он не имел отношения к переоборудованию одной из одесских синагог (в свое время построенной сахарозаводчиком Бродским, еще до революции, конечно) — в спортивный зал.


В Одессе было немало раввинов и несколько синагог — как до рождения Менахема Мендла Шнеерсона, так и некоторое время после его рождения, поскольку оно состоялось ровно в 1900 году в городе Николаеве. Это довольно крупный областной центр (503 тысячи жителей) на Бугском лимане Черного моря, недалеко от Одессы. Там тоже были синагоги. И раввины, конечно. Одним из них был отец Менахема Мендла, Лейви Ицхок, впоследствии городской раввин Екатеринослава (Днепропетровска) (Екатеринослава) вплоть до 1936 года. Потом его, конечно, арестовали и сослали в Казахстан, где он и умер. Великий праведник и пророк Менахем Мендл, по счастью, проживал и учился за границей. Он получил блестящее и разностороннее образование и к моменту процесса над отцом работал в Париже инженером. Позже (в 1950 году) он стал главой хасидов, Любавич-
ским Ребе с резиденцией в Нью-Йорке. Все это происходило задолго до рождения Ишайи Гиссера, которому сейчас 32 года. Ровно в два раза меньше, чем Борису Литваку.
В своем избранном качестве Ребе Менахем ввел понятие глобального посланничества. Это значит, что его хасид — тот, кто вверил Ребе свою совесть, веру и обеты, принял его святую власть над своим еврейским сердцем и внял учению святого Ребе о великом еврейском Законе, — что этот его праведный ученик вместе с семьей может быть направлен в любую точку земного шара, где живут евреи. Неважно, на каком языке они говорят. И даже неважно, как они относятся к заповедям Торы. Ша-лиах (посланник) «живет, думает и учится вместе с ними».
Тем временем Ишайя Гиссер родился — в Одессе, в 1962 году, в относительно неплохое время (он так не считает). Маленьким мальчиком он осознал свое еврейство как особый вид божьего избранничества. В Одессе еще была синагога, хотя уже и не было ни одного раввина. Ишайя в эту синагогу бегал, хотя его никто не звал и даже гнали оттуда. Его гнали отовсюду. Он раздражал всех — русских и евреев, учителей и одноклассников, родителей и КГБ. В Одессе было много евреев, по переписи 1979 года — 97 тысяч. В классе Ишайи их училось шестнадцать — из тридцати. Но лишь один Ишайя Гиссер ходил в кипе. Он не просто был евреем.
Он хотел им оставаться, он гордился своим еврейством и хотел жить по еврейским законам. Это было большой редкостью на нашей родине в тот период времени, когда Ишайя Гиссер учился в средней школе. К слову сказать, и тогда, и особенно сейчас — в глаза и за глаза земляки зовут его Шая, что на идише означает «чокнутый». Так что для краткости и в целях органичности текста мы тоже будем называть его так: Шая. Чокнутый раввин.
Несколько раньше, чем Менахем Шнеерсон ввел в религиозный обиход акт глобального посланничества, другой великий пророк и праведник, русский академик Николай Вавилов, заложил основы отечественной генетики — науки о наследственности. И хотя в разработках Вавилова фигурировали не евреи, а сорта пшеницы, его тоже арестовали как шпиона и к 1943 году сгноили в тюрьме. А генетику — науку о наследственности, к которой мы теперь часто прибегаем как к аргументу, — объявили продажной девкой империализма. Странная метафорическая система бытовала на значительной части территории нашей родины в течение довольно обширного периода времени.
Национальное и религиозное самосознание, которое в иудаизме неразделимо, озарило мозг и душу мальчика с Молдаванки, пролетария по происхождению, сына коммуниста с судоремонтного завода — без какого-либо внешнего вмешательства. Одиннадцатилетним пухлым и черноглазым отроком в ермолке он приходил в синагогу и объяснял взрослым и даже пожилым людям, что при том, как они живут, они не имеют права на уважение окружающих. Шая обличал своих земляков и соплеменников, которые видели в синагоге только клуб, не соблюдали Закона, не читали Тору, работали в субботу, ели свинину и так далее: кто не имеет своего лица и всю жизнь занимается мимикрией (именно так, как ему сейчас кажется, он тогда и говорил), — тот не может рассчитывать на уважение.
Объяснение подобным мыслям, посещающим одиннадцатилетнюю голову учащегося советской школы, сына коммуниста, следует искать если не в генах, то в Божьем откровении. А если не в Божьем откровении — то тогда уж точно в генах, в наследственности. Шаю Гиссера можно считать селекционированным с помощью наиболее благородных сортов культурных злаков. Поколения рода Гиссеров насчитывали множество раввинов. Последним был прадед — его, конечно, расстреляли. Обычное дело на нашей обширной родине в 1936-м и в другие годы. Дед Шаи Гиссера не был
раввином, он был просто религиозным евреем. Его убили на войне. С учетом всех этих исторических погрешностей и недочетов Гиссер-папа стал коммунистом и драл свое дитя как Сидорову козу за его хасидские глупости. Когда Шая подрос, его били уже в КГБ — как учителя Торы и иврита. Было учителю шестнадцать лет. У него две судимости — не за религиозные увлечения, конечно: наша родина всегда славилась свободой совести и так далее, — а за хулиганство. Так часто делали в тот или иной период времени на нашей родине: избивали на улице и обвиняли в нападении. Считается, что сейчас в смысле свобод стало лучше. Я тоже так считала — до того момента, пока моему коллеге не подложили бомбу. В каком-то смысле его тоже можно было обвинить в нападении.
Таким образом, у Шаи Гиссера было как бы два КГБ — внешнее и внутреннее. Оба так много его били, что со временем он перестал считать СССР своей родиной и юношей уехал в Израиль.
Очень многие евреи на земле считают Израиль родиной. Интересно, что будет, когда все эти несметные полчища ломанутся туда на постоянное место жительства. Впрочем, в отношении такого исхода я уже выдвигала не лишенную остроумия гипотезу.
Борис Литвак, директор детской спортивной школы олимпийского резерва № 2 не усматривает в Израиле своего отечества. Он обнаружил закономерность: чем хуже, тем лучше. Нужда мобилизует нас на свершения. «Мы рождены для собачьей жизни, — поделился Борис Литвак, — и в ней добиваемся больших успехов». Не знаю, как жил бы он за границей, как бы организовал там свою жизнь, но здесь он прет как танк и действительно добивается больших успехов. Главным образом они направлены на то, чтобы общая жизнь стала возможно менее собачьей. Мысли об Израиле тяготят его. Личные обстоятельства общей собачьей жизни сложились у Бориса Литвака так, что Израиль оказался связан для него с самой большой потерей. С утратой еще большей, чем утрата Ребе для Шаи Гиссера.
Наш трехчасовой мировоззренческий спор с одесским раввином включал, между прочим, и фрагмент, касающийся злосчастной проблемы так называемой репатриации:
— За четыре года одесской службы сильно увеличилась ваша паства?
— Нет, конечно. Они же уезжают.
— Но ведь и в этом вы играете, наверное, не последнюю роль?
— Никакой. Это скажите спасибо украинскому правительству.
— И вы не делаете ничего, чтобы напомнить вашим евреям о земле предков?
— Вы не слышали, что я сказал? Моя задача — евреизация еврейского населения.
— А сионистское направление разве не входит в эту задачу?
— Абсолютно. С моей точки зрения, евреем можно быть и в Антарктиде. Я — не Сохнут, я не занимаюсь перевозкой людей и пропагандой в пользу Государства Израиль.
— И не считаете, что еврей должен жить на своей земле — Эрец Исраэль?
— Мне до лампочки, где он живет. Мне важно — как и с кем он живет. Я не считаю, что география определяет состояние духа. Я не считаю, что, механически перемещаясь, можно стать больше или меньше евреем. Еврей с Молдаванки и еврей из Хайфы не отличаются друг от друга ничем, кроме адреса. Можно жить на Молдаванке, как еврей, и в Хайфе — как гой.
Все мои еврейские друзья в Москве и Одессе живут, как гои. Борис Литвак живет, как гой. Плохо ли это при том, что все они — замечательные, хотя и «русифицированные», ребята с кучей добрых и полезных дел на своем личном счету? Не мне, гойской женщине, судить об этом.
Ишайя Гиссер закончил в Иерусалиме иешиву и стал раввином.
Кредо ребе Ишайи:
— Для меня непереносима мысль, что я не являюсь самим собой. Я знал, что я еврей, и не мог жить по лжи. Мне говорили «жидовская морда», но я понимал, что у еврея не только морда жидовская, но и все остальное тоже. В том числе — позвоночник, который мне сломали в драке — именно за «жидовскую морду». Я — еврей. В плоти своей, в душе своей. И я хочу быть евреем. А быть евреем — не значит быть «лицом еврейской национальности». Я живу, как еврей, по еврейскому календарю, думаю, как еврей.
Думать, как еврей, — задача очень ответственная, а для гоя, нееврея, а также для еврея, иудейство которого никак не проявлено — для Бориса Литвака, например, — почти непосильная. Потому что обычный человек отвечает за близких, за работу, за учеников, допустим, или там за больных, или за жителей какого-нибудь, предположим, района, и за прочие незначительные ареалы земной юдоли. Еврею же, как говорят в Одессе, всегда болит сердце за народ и за Бога. Поэтому Борис Литвак строит сейчас реабилитационный центр для детей-инвалидов и кладет на это жизнь. А Ишайя Гиссер строит в тот же период времени в той же Одессе синагогу и кладет жизнь на это. Литвака понимают, и помогают ему многие. Ишайю Гиссера не понимает никто.
Изобретательная жизнь таким образом подсовывает нам сюжеты, в которых пытливый ум может обнаружить проблемы даже и не без философской подкладки. О присутствии духовного начала в земных делах, о богоугодности, о миссии, призванности, о содержании идеи храма и так далее.
Ребе Ишайя мальчиком учил этим и другим премудростям кружок любознательных и отчаянных аутсайдеров у себя дома, в Одессе. Узок был круг этих неофитов, страшно далеки они были от своего народа. Самой страстной их общей мечтой было приблизиться к нему, слиться с ним, жить среди него и служить ему. У Шаи эта мечта исполнилась. С радостью он, уже ученый ребе (хотя и не такой ученый, как Ребе Менахем), внушал евреям Моисеевы заповеди и толковал Тору в школах Иерусалима. Потом был направлен раввинатом в Италию. И там, вновь с радостью и любовью уча евреев, с той же любовью и радостью, как все, что делал он в новой жизни, Ишайя откликнулся на призыв глобального посланничества, уже широко практикуемого Любавичским Ребе среди хасидов. Старый Менахем Мендл в пророческой и безошибочной своей мудрости посылал Ишайю Гиссера — назад, в Одессу.
И вот тогда, на втором витке своей Одессеи, Шая понял, что значит «жить, думать и учиться вместе с ними». И понял, какое испытание уготовил ему Ребе. Учиться — в этом был главный смысл искуса посланничеством.
Учить оказалось куда легче. В сущности, со времен инспекции синагогальных тусовок в отрочестве учительство Шаи не претерпело принципиальных изменений, хотя он и постиг сложное, противоречивое и заковыристое еврейское законодательство. Учиться же пришлось теперь на каждом шагу: как ступить, как кивнуть, как улыбнуться, что сказать этим бедным безбожникам, для которых он перестал быть маленьким ментором, а стал — одним из них.
Учиться и учиться. Слово в слово то же самое рекомендовал молодежи Владимир Ленин вскоре после того, как при его активном участии на обширной территории нашей родины отменили Бога. Парадоксально, но в одно и то же пожелание два вождя вкладывали совершенно разный смысл. Привыкнув к библиотечному толкованию, многие из нас нередко испытывают настоящее потрясение, когда приходит пора учиться на самом деле. Учиться в тех жерновах, на той дыбе, на тех галерах и каменоломнях, которые имеют в виду праведники под служением народу и Богу — или праведным исполнением иного какого праведного долга. Не так уж и много на свете его разновидностей.
Ильич с соратниками небось думали, что исполняют именно праведный долг. Вот какая каша бывает в безбожных головах. У Владимира Ильича в роду, кстати, тоже были евреи, причем по линии матери, что дает основания видеть в Ульянове-Ленине настоящего иудея. Не очень-то выразилась в нем эта наследственность. Как, впрочем, и русская, и калмыцкая. Уникальный случай самовоспитания, полностью преодолевшего влияние продажной девки империализма.
В Калмыкии, к слову сказать, творятся удивительные вещи. Друзья степей совершили гигантский скачок по части одухотворения своей жизни. В настоящее время в республике строится четыре храма: буддийский, православный, католический и синагога. На вопрос, зачем нужен костел на территории, населяемой одним (буквально) католиком, президент Калмыкии ответил в том смысле, что — пригодится. Для привлечения, к примеру, валюты из католических стран. Вот яркий пример того, когда на первый взгляд богоугодное дело отнюдь не является праведным исполнением праведного долга. Особенно на фоне того, что в роддомах Элисты дети мрут как мухи от СПИДа и прочей суеты.
Личные обстоятельства общей собачьей жизни сложились у Бориса Литвака так, что в его мозгу (русифицированном и тоже, в общем-то, безбожном) без всякого волевого участия с его стороны просто непомерно развилась одна идея: о практической помощи больным детям. Просто, повторяю, непомерно. Он прямо помешался на своей больнице, на своем реабилитационном центре. Никогда раньше этот здоровый, как ему казалось — даже здоровенный, мужик не помышлял о своем самочувствии. А тут вдруг сердце так забухало, что запаниковал Борис Давыдыч, примчался в Москву, к кардиологическим светилам: «отъявленное же скотство, ежели я подохну и не закончу, что обещал Ирочке». Как заклинание твердит Литвак: я должен это построить. На строительстве Центра рядом со спортшколой каменщики пашут сейчас в две смены, и сам Боря ночует на работе — в общежитии школы он отвел себе номерок, чтобы день и ночь держать «руку на пульсе». Додержался, пока у самого пульс не начал пропадать.
На наших родинах (теперь их целая куча) строить очень тяжело. Раньше было тяжело, потому что вся земля принадлежала государству, строительство планировалось в масштабе общегосударственного бюджета, и добиться от государства разумного (со всех точек зрения) использования этой земли и этих средств было равносильно тому, чтобы какой-нибудь коннице, рати какой-нибудь, допустим королевской, — добиться реконструкции разбитого яйца.
А сейчас и покруче. Земля и строительство стоят таких немереных денег, а вся королевская рать так мало преуспела на государственной службе в сколачивании капитала, что ей легче собрать Шалтая-Болтая, чем выложить на бочку необходимые миллионы (часто — долларов).
И хотя возник институт спонсоров, а в отдельных бюджетных случаях по-прежнему работает институт дотаций — королевской рати, затеявшей строительство, не повредит запастись хорошими кардиологами.
Но свобода, которую идеалисты, несмотря ни на что, склонны считать реальной, толкает их на действия, которые реалисты склонны считать дикими и даже безумными. Их называют: Шая; им говорят: а вы не пробовали лечиться? Но мужчинами овладевает мания строительства — и это как наследственная болезнь, с которой глупо спорить. Затверженный общественным мнением тезис о женском созидательном и мужском разрушительном начале — есть, конечно, пошлость и легенда.
Мужчины воюют, способствуя самовыражению отдельных патологических экземпляров.
Ишайя Гиссер каждый год на месяц уезжает в Израиль для прохождения действительной службы в армии. Он хорошо стреляет, и гордится этим. Тора не запрещает убивать врагов, и не мне, гойской женщине и атеисту, обсуждать это. Но потом он возвращается в Одессу и оставшиеся одиннадцать месяцев строит синагогу. Он говорит, что дал обет не возвращаться окончательно на родину (в Эрец Исраэль), пока не построит храм. Он говорит: «А какой у меня выбор? Встать в гордую позу и сказать, ах, вам этого не надо, так этого не будет? Но я-то знаю, что им это надо! Они не хотят пить лекарство, но я-то знаю, что они больны. Ну какой у меня выбор?» Это он так говорит. И это, конечно, правда — и обет, и возврат к Богу евреев, потерявших Его. Но я, гой-ская женщина и атеист, я говорю, что в основе — это мужское самовыражение. Не чужое, а собственное, переходящее, как знамя, как священная мезуза, как фата, как свиток Торы и фамильные кольца для салфеток, — из поколения в поколение. Наследственное здоровье, алчность мужского гена, утоляемая рытьем котлована, заливкой опалубки, кирпичной кладкой и плотницкими работами. Потребность, стабильно присущая биологическому виду — на всем протяжении истории цивилизации — от разрушения Храма до парада израильских военно-воздушных сил и украинской артиллерии, открываемого русской ракетой «земля — воздух» в составе черноморского десанта имени Третьего Апокалипсиса, ура.
В шестнадцать лет Шая Гиссер пошел работать на стройку плиточником-облицовщиком. Из школы его погнали, и повод замечательный, просто загляденье: он соблюдал субботу. Исключили за прогулы — а вовсе не за идиотские вопросы на уроках истории. С вузом священная праздность шабата тоже сочеталась плохо.
Стремительное развитие Израиля на фоне постоянных праздников и военных действий не имеет, конечно, рационального объяснения. С Божьей помощью — вот ответ.
Изо дня в день с Божьей помощью ребе Ишайя спасает евреев Одессы, пытаясь разбудить в них еврейство. С Божьей помощью он содержит детский сад на 50 детей, издает газету совместно с еврейским обществом культуры, обеспечивает летние лагеря, строит микву; покупает в Киеве кошерное мясо по два доллара за килограмм, привозит за свой счет в Одессу и за полцены продает прихожанам; ведет ежедневные уроки в иешиве; пишет статьи и книжки. При этом он повсеместно замечен «в свете», где выслушивает насмешки нуворишей и ловит косые взгляды интеллигентов, судачащих о его суетности... Рассказывает анекдоты, хохмит, пьет джин с тоником и только ручки дамам не целует, потому что Закон не велит касаться греховной женской плоти. Выпивая с ним на приеме у мэра, оценивая лихость ребе, его молодую красавицу жену (вторую: первая не выдержала глобального посланничества и с Божьей помощью сбежала в Израиль), оценивая лукавство его глаз, подвешенность языка и общую жовиальность, мы не без одобрения перешептывались: о, тот еще, видать, жук! В общей роскоши муниципального застолья никому как-то в голову не приходило, что ребе занимается тем же, что и мы все в эпоху свободного предпринимательства журналистов, писателей, главных редакторов, режиссеров и раввинов: поиском денег. Потому что: детский садик, и газета, и миква, и кошер, и лагерь, и синагога...
Я-то понимаю, как мучительно дается молодому ребе каждый его день. Потому что у нас с ним один идеал жизни: сидеть (а лучше — лежать) с книжкой, гладить кошку, слушать музыку или смотреть телевизор. Вот что мы оба по-настоящему ценим в общей собачьей жизни — понаслышке. Ибо реализация требует свободы, а та, в свою очередь, упирается в осознанную необходимость, перед которой мы оба пасуем. Хотя он — раввин, а я — гойская женщина, и атеизма (как и диамата) мне не занимать.
С Божьей помощью у раввина язва, болит сердце, шалят почки. С Божьей помощью у него нет ни дня, ни ночи. И только с ее, эксклюзивной Божьей помощью эта восьмая чашка кофе за сегодняшний день прибавит ему здоровья.
Вы не забыли? — Шае Гиссеру 32 года. Самое время учиться.
Алла БОССАРТ
Окончание в следующем номере
Журнал «Столица», номер 46 за 1994 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 45
Номер Столицы: 1994-46
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?