•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Маргарита Эскина. Не очень маленькая хозяйка большого дома

Все знают: в Москве есть Центральный Дом актера. До пожара несколько лет назад он располагался на улице Горького; а нынче — на Арбате, в здании, которое раньше полностью занимало Министерство культуры СССР.
В прежнем доме директором был легендарный Александр Моисеевич Эскин, до пожара не доживший шесть лет. Это испытание выпало на долю другого директора — Эскиной Маргариты Александровны, которая возглавляет Дом и сейчас.
— Маргарита Александровна, ясно, что «должность — Эскин» досталась вам по наследству. Скажите, вы с детства себя готовили к занятию этого поста?
— Да ничего подобного: мне это и во сне не могло присниться. Папа «наследования» не хотел. Михаилу Ивановичу Жарову первому пришла в голову мысль, что я могу заменить папу, но тот долго был против. А потом, когда уже сильно болел, вроде бы заколебался, но тогда против выступило руководство ВТО. И директором я стала только через два с лишним года после папиной смерти.
— А почему Александр Моисеевич был против?
— Ну, честно говоря, мы все-таки очень разные люди. Я сама всю жизнь была на руководящей работе и считала, что я, вообще-то, гораздо лучший начальник, чем папа. К тому же до Дома я очень мало работала в сфере театра. Театроведческий окончила только потому, что меня не приняли в педагогический: я спала и видела себя педагогом, всегда была вожатой и мечтала работать с детьми. Но шел 1952 год, и ректор пединститута спросил, что это у меня за фамилия — не эстонская ли?.. Короче, забрала я документы, пошла в ГИТИС. В ВТО я работать не хотела: когда с пятого этажа поднималась на шестой, где находился аппарат Театрального общества, мне казалось, что там «молью пахнет». И вот случайно, заменяя одного знакомого на телевидении, я попала туда, где осталась на 24 года. Вскоре стала заместителем главного редактора молодежной редакции, всегда была председателем месткома, секретарем комсомольской организации; все новые начинания молодежной расцветали на моих глазах и с моей помощью, и я чувствовала, что занимаюсь действительно своим делом. Я даже говорила: будете меня хоронить — а умру я, конечно, на телевидении, — напишите только: пришла на ТВ в таком-то году, ушла в таком-то. Но умереть мне там не пришлось: председателем Гостелерадио стал Лапин, и меня, как и многих других, «убрали». И начались странствия. Год в журнале «Клуб и художественная самостоятельность», год в комитете по открытию и закрытию московской Олимпиады... Работала в ДК МАИ (где, кстати, познакомилась с Мишей Задорновым и еще многими), и в цирке, и на Таганке — завлитом у Эфроса, и в Московском управлении театров... И, хотя везде было по-своему интересно, не хватало мне того размаха, ощущением которого я после ТВ была «отравлена». Поэтому, когда в 1986 году мне предложили создать Бюро пропаганды советского театра, я взялась за это с наслаждением. И только придумала название — «Союзтеатр», утвердила структуру, штатное расписание, только подписали приказ о моем назначении генеральным директором — тут Ульянов и говорит: «Все это работа, а Дом актера — жизнь. Надо вам идти туда».


Понимаете, с одной стороны, было неловко из-за «Союзтеатра». С другой — боязно, папу не переплюнешь — это раз, и потом считалось, что времена, когда все были готовы работать для Дома бескорыстно, прошли. Но я поддалась ульяновскому напору и обаянию. Согласилась.
Было это в августе 1987 года, а в октябре предстояло открывать сезон. При папе, надо сказать, эти открытия носили, скорее, политический характер: приглашались политические «звезды», и на эти вечера стремились меньше, чем на рядовые, творческие. К тому же в середине 80-х в Дом вообще переставали ходить: всем надоели вечера типа «Встреча мастеров сцены с коллективом завода «Красный пролетарий». А я, естественно, хотела первое свое открытие сделать праздником. И, знаете, получилось. Дом не просто был переполнен — рушился. И многие подходили к директорскому кабинету, чтобы просто посмотреть и убедиться: тут сидит Эскина.
— Так все «на вас» пришли?
— Ну да — при том, что меня как таковую никто особо не знал в мире театра. Но папа действительно оставил мне наследство — фамилию. И до сих пор оно приносит «доход», причем не только в театральных кругах. Вот, например, нужно мне было для Дома что-то такое невероятное и очень быстро на кондитерской фабрике «Красный Октябрь». Звоню в производственный отдел. «Эскина? А вы имеете отношение?..» — «Да, я дочь». — «Мы все сделаем».
Потом уже я как-то смогла «подтвердить» фамилию. И доказать, что во мне живет такая же безумная преданность актерам, как в отце. Я их действительно боготворю — хотя и знаю все сложности, с ними связанные.
— А у вас никогда не возникало стремления стать «творческой единицей»?
— Нет-нет. Хотя на сцену я выходила—в семь лет. Это было во время войны, в эвакуации. У меня даже есть где-то программка спектакля «Нора» театра им. Ленинского комсомола, где мое имя стоит третьим после И.Н.Берсенева — Хель-мера и С.В.Гиацинтовой — Норы: я играла их дочку, как вы понимаете. Но больше — никогда. Для меня творчество — это руководство.
— Вы предпочли быть «импресарио», как в шутку (советские же времена!) назвал вашего отца В.И.Качалов, или «продюсером», как говорят теперь?
— Э, нет, тут немного другое. Папа ведь как начинал? На рубеже 20-х он был студентом-медиком, и поскольку был очень красив, его отряжали просить, допустим, Ермолову выступить на студенческом вечере. И так он действительно стал «импресарио»: организовывал, например, лекционные поездки Луначарского. И потом, работая в Доме, имея на руках свою маму и нас с сестрой, а зарплату получая очень небольшую, он не упускал случая подработать: возил гастрольные группы. А я такими вещами не занималась — может, и смогла бы, если б очень надо было, но это все-таки не мое. Тут есть даже некоторое... ну... чистоплюйство. Я очень боюсь людей, которые умеют «делать деньги». Сама ворочаю большими, чтобы содержать Дом, — но не «делаю» их и не имею человека, который бы этим занимался, а надо бы, вероятно. Впрочем, я долго раздумывала, куда все же вкладывать деньги, чтобы их приумножать, чтоб каждый квартал не болела голова при взгляде на очередной ноль в балансе. Со многими советовалась и поняла: любой «бизнес» будет портить атмосферу. Не надо мне этим заниматься. Так что остаюсь Хозяйкой Дома. Который живет как живет.
— Как же?
— Нелегко, но то самое бескорыстие никуда не ушло. Наоборот: чем более меркантильная атмосфера вокруг, тем с большей готовностью люди отдают нам время и силы. Ни я, ни мои референты отказов почти не знаем. Вот, скажем, Евгений Евстигнеев. Он появлялся в Доме часто. И всегда, когда нужно, был рядом. Близко я его не знала, испытывала перед ним чувство некоторого священного трепета и, честно говоря, думала,
что его безотказность — это... как бы сказать... простое нежелание отказывать, что ли. И только когда он умер и его жена, позвонив, просила передать эту весть мне, «потому что они были очень дружны», — только тогда я поняла, что он работал для Дома сознательно и, как говорится, от всей души. Мария Владимировна Миронова — председатель нашего Общественного совета, Ольга Васильевна Лепешинская, Владимир Михайлович Зельдин, Элина Авраамовна Быстрицкая, Олег Павлович Табаков, Шура Ширвиндт, Гриша Горин — все это люди, всегда готовые помочь. И таких — нашего «актива» — 300—400 человек. Еще в старом Доме позвонила мне дама и представилась: «Изабелла Даниловна Юрьева». Я... лишилась дара речи. Конечно, я знала все про Юрьеву, но была уверена, что она давно... ну, вы понимаете. Теперь для нее, 95-летней, машина неизменно наготове.
Вообще, неудивительно, что люди тянутся к Дому: вокруг неуютно, и как не пойти туда, где тебе рады, где есть для тебя место и чай с пирожком. И, конечно, только благодаря единению людей мы перенесли всю эпопею после пожара.
— А почему же все-таки вы не восстановили старый Дом? Помню, как живо откликнулись многие на эту беду, как шел сбор средств. Вы находили время послать каждому благодарственное письмецо — у самого есть такое.
— Тяжелая история. Не хочу растравлять рану и скажу коротко. Узнать такую глубину предательства, которую довелось узнать тогда мне, можно только в несчастье. Я была уверена, что смогу отстроить Дом, и считала это своим долгом. У меня было много добровольных консультантов-специалистов, я бы обязательно нашла и строительную фирму. Но за моей спиной вынашивались совсем другие проекты. И доказать, что если мы сами не будем восстанавливать здание, а отдадим это дело на откуп, то навсегда потеряем дом и не дождемся никаких доходов, — мне не удалось. Я лишь испортила отношения с аппаратом СТД.
— Но нынешнее здание вас наградило сторицей. Красивое завершение борьбы за него — наверное, один из самых впечатляющих успехов демократической интеллигенции.
— Да, перипетий хватило. И опять же, поражала сплоченность людей. Десять «звезд» в 8 утра на приеме у Лужкова — вначале, когда передача Дома зависела от московского правительства; пятеро во главе с Мироновой — у президента, когда добивались его Указа и унесли копию из-под пера; общее негодование после второго Указа, в ноябре 1992 года, отменявшего первоначальное решение: тогда министру культуры безо всякой подготовки высказали в глаза все, что думают, и наш соперник — Минкульт России — заколебался... Вообще, конечно, Министерство имело на это здание полное право. Но и я была права, когда отказывалась подчиниться второму Указу. Я говорила: один Указ был, и он был правильный. У нас хорошие цели, мы можем содержать здание, а Министерству есть где существовать — в Китайском проезде... Все жилы из нас вытянула эта история, зато теперь я каждое утро благодарю Бога, что все так вышло. Здесь же очень много возможностей. Наши сотрудники люди терпеливые: зарплаты у них маленькие, но они не бунтуют и не требуют повышения. Мы экономим — и пожалуйста: расширяем сцену, ставим новый свет. У нас пять машин. В старом Доме было три рояля, и четвертый не купили бы никогда — а здесь одиннадцать. Осуществили совсем уж несбыточную мечту — можем десять-пятнадцать человек «активистов» отправить отдохнуть за границу. Международный фестиваль моноспектаклей в прошлом сезоне у нас базировался: здесь и игрались некоторые спектакли, и шли пресс-конференции, актеры могли и поесть, и отдохнуть. То есть здесь — настоящий культурный комплекс.
— Тогда — «культурологический» вопрос. В 30-е годы Дом приглашал папанинцев, в 60-е — Гагарина и Титова, ученых — кибернетиков, микробиологов. Иными словами, Дом всегда старался ориентироваться на «героев нашего времени». А теперь?
— Знаете, под конец работы в том Доме и в начале работы в этом подобная практика еще существовала. На встречах с Филаретом, Ельциным или Гавриилом Поповым Дом на улице Горького буквально обваливался. Здесь мы тоже сперва приглашали Гайдара, Явлинского, Эл-1 лу Панфилову, Федорова...
— Вы говорите о политиках. Но Гагарин не политик, а герой.
— Да, понимаю... Но какое-то время политики и были героями. А теперь... Ну, вот с экономистами были встречи, с предпринимателями. Много было попыток совместить нашу деятельность с деятельностью новых образований — банкирских клубов, например. Приходили молодые люди, очень милые и симпатичные, мы начинали и... расходились. И нашим неинтересно, и им тоже, наверное. Какое-то... несовпадение «поля»». Кроме того, есть еще «девичья гордость». Очень неприятно, когда актеры или писатели постоянно должны кого-то благодарить. Мы никому не хотим быть обязанными. Никаких спонсоров у нас нет, а все, что есть, мы имеем благодаря субаренде, которую платят 44 организации, сидящие в этом огромном здании. Короче, я поняла, что раз не получается у нас работать с «современными героями» — не надо. А как гостей мы готовы принять всех.
Сейчас, надо сказать, наступил период, когда людей нашей среды интересуют прежде всего профессиональные вещи. И я чувствую, что в этом сезоне нам необходимы большие перемены. Мария Владимировна Миронова очень боится этих моих идей и всегда напоминает, что наш Дом среди прочих творческих клубов отличается именно патриархальностью, традициями и т.п. Это так, и это не случайно ценят такие люди, как тот же Шура Ширвиндт или Эльдар Александрович Рязанов, которые нарасхват на всех презентациях-аккредитациях-ассоциациях. Здесь ведь все, как всегда, — что бы ни менялось вокруг. Все старые секции существуют. Даже бывшая политмассовая, которая теперь называется «Актер и время». Покойный Василий Селюнин, например, был членом этой секции, Аркадий Ваксберг им является. Или секция зрителей. Это совершенно одержимые люди, семья безумно влюбленных в театр людей — и огромная, человек сто! Я еще могу иногда не уговорить какого-нибудь главного режиссера прийти — но чтоб они не уговорили? Ха! Всех достают на свои вечера, кого хотят. И всегда собирают полные залы. Актерам много помогают. Они, «зрители», ведь разбиты на группы — по театрам. И знают, что там делается, превосходно. Скажем, видят, что та-
кой-то актер немножко... ну, позабыт: так бывает. Делают вечер. Представляете? Водопады любви, пироги... новая жизнь!
Но нужно как-то совместить весь этот старый опыт с новым подходом к профессиональным, творческим проблемам. Нам, конечно, не тягаться, например, с Домом кино по части церемоний вроде «Ники». Тягаться и не нужно. Но мы задумали сейчас свой конкурс и надеемся, что это будет нечто значимое. Затем, есть мечта более активно привлекать в Дом тех режиссеров и актеров, которые сейчас практически решают судьбу театра — таких, как Додин, Фоменко, Виктюк, Феклистов, Маковец-кий. Причем здесь недостаточно традиционной формы «творческих вечеров» — они-то идут своим чередом, — тут нужно иное качество осмысления и другие формы: «симпозиумов» или «семинаров»... Пока не знаю, как назвать, но потребность в новых формах и силах ощущаю остро.
— Ну а такие старые формы, как «капустники» или знаменитые «посиделки», живут?
— «Посиделки» идут не хуже, чем раньше, — вот последние Горин делал. Что касается «капустников», то они, казалось, умерли. Прежде актерская молодежь собиралась здесь в ночь с 13 на 14 января, тусовалась и делала «капустники» — но келейно, для своих, настроенных на эту вот единую тусовочную волну. 30-летние и младше — уже не так воспитаны: общественной активности в них нет. Но все-таки с трудом и с кровью я заставила их в этом году 1 апреля выйти на большую сцену. Знаете, было что-то невероятное. В зале — обвал, стояли в дверях, лежали перед первым рядом на коленях у Табакова... ну, всюду, всюду! А вечер шел без конца и на уровне самых блистательных вечеров прошлого. И на мой юбилей в прошлом году они сделали прекрасные номера. Выходит, и эти ребята — а среди них Миша Ефремов, Гриша Гурвич, Игорь Верник — тоже, как бы ни отличалась их жизнь от старой, имеют вкус к подобным вещам.
А вообще, грех на что-нибудь жаловаться. Народу замечательного вокруг много, идей тоже. Уметь только пользоваться, иметь время... Папе проще было — он мужчина, домашних обязанностей не нес и, вернувшись домой ночью или под утро, продолжал обзванивать тех, с кем недавно расстался, обхаживать их... А я, просидев здесь с 9 утра до 11 вечера, возвращаюсь все-таки к хозяйству, внукам. Я ведь и у себя дома хозяйка.
Михаил СМОЛЯНИЦКИЙ
Журнал «Столица», номер 46 за 1994 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1994-46
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?