•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Начальный средний образ мира

А еще, — сказали на родительском собрании, сдайте все по 5 тысяч, мы купили первоклассникам хрестоматию по литературе: новую, хорошую, на три, даже четыре года вперед.
— О чем же разговор, милостивые государыни, конечно, вот деньги (тоже мне деньги!), нельзя ведь учиться по старым хрестоматиям, по которым мы, вы, они учились в свое — то еще! — время.
Сдали — взяли. Хорошая хрестоматия, толстая.
Объем — 500 с чем-то страниц. Тираж — 50 тыс. экз. (числа, делящиеся на «5», для школы, несомненно, являются магическими). Бумага, конечно, весьма серовата, «тип. № 2», и картинок нет ни одной, но так и надо, чтоб строже было. Это ведь не просто книжка, а серьезное учебное пособие — «дополнительный текстовой мате-
риал для изучения русской и зарубежной литературы», составление (копирайт!) Таисии Бутейко, издано в Ростове-на-Дону.
Отметаю шальную мысль о том, что госпожа Бутейко является одним из столпов ростовской школы постструктурализма: термин «текстовой материал» навряд ли почерпнут ею из позднего Ролана Барта.
Но — в сторону шутки. Чего же мы хотим от хрестоматий по литературе?
«ChresTo» по-гречески означает «хорошее, полезное». Хрестоматия для начальных классов есть, по определению, первое, неокончательное (с поправкой на младые ногти) введение во всемирную словесность, помеченную знаком высшего качества. Цель хрестоматии — надолго вперед задать «образ мира, в слове явленный» (Пастер) и, желательно, более или менее цельный. Тексты, собранные в хрестоматию, суть новорожденная «галактика Гутенберга»: ей предстоит всячески шириться, но не изменяться. Инородные стили и мысли, отсутствующие в изначальном замысле творения, обречены впредь проноситься по читательскому сознанию бесследно, как беззаконные кометы.


Первое ощущение от хрестоматии Бутейко, открытой, как полагается, на оглавлении: караул! Это даже не хаос, это какой-то ад словесности, клокочущей бессмысленно и безнадежно. Составительницу и всех предполагаемых читателей сюда завело, как водится, вполне благое намерение: дать детям все самое лучшее сразу.
Не будем придираться к путанице времен и выяснять, например, почему Николай Заболоцкий (1903—1958) зачислен в «русские писатели конца XIX—начала XX века», а Михаил Пришвин (1873—1954) отнесен к «современным русским писателям». Это мелочь, хотя показательная: пытаясь вернуться к более или менее естественной истории литературы, мы обречены путаться в периодизации, ставить вехи на свой страх и риск. У России не было устойчивой литературной традиции не только в XX веке, но и в XVIII (благодаря чему гениальный барочный поэт Гаврила Державин, в хрестоматию не включенный, искренне считал себя классицистом, а душка Жуковский прослыл бурным романтиком). Проблемы стиля и периода в русской литературе не только не разрешены — неразрешимы. С этим надо просто смириться.
Слух и культурную память режет другое: соединение имен, принципиально несочетаемых. Как вообразить себе литературу, к которой — в первом же касании и на равных правах — принадлежат: Аркадий Гайдар (с. 194—212), Даниил Хармс (с.213—215), Сергей Михалков (с.306—307) и Александр Солженицын (с.317—318), а также Раиса Адамовна Кудашева, автор новогоднего гимна «В лесу родилась елочка» (с. 163)? Как можно сделаться носителем этакой заковыристой, постоянно себя опротестовывающей традиции?
Русская литература, в том виде, в каком она предлагается хрестоматией начинающему читателю, видится неким фантастическим заповедником, на который закон естественного отбора не распространяется. Рядком возлежат лев, ягненок, кенгуру и птеродактиль, глаголя неизъяснимую осанну несостоявшейся истории.
Нужно почувствовать разницу. В страницах, отданных XIX веку, рядом стоят тексты писателей, всю жизнь друг с другом споривших и боровшихся: это не смущает нимало. Полемика школ, поэтик, традиций — нормальное состояние литературы, условие живого сосуществования. Федор Тютчев, Алексей (разумеется, Константинович) Толстой, Николай Некрасов, Афанасий Фет — между ними можно сделать выбор вкусовой, но никоим образом не исторический. В разделах же XX века рядом стоят тексты, вовсе не желающие знать друг друга. Меж ними нет борьбы, оппонент попросту выносится из поля зрения. Александр Исаевич Солженицын никак не относится к обэриуту Александру Ивановичу Введенскому, разве что как лагерник к лагернику. Как писатели они взаимоисключаются.
С литературой зарубежных стран, занимающей последнюю сотню страниц, никаких таких проблем не возникает. Здесь собрались профессионалы. Книги для детей они пишут по службе и по душе одновременно: от Шарля Перро до Энн Хогарт, родовоспреемни-цы лучезарного Ослика Мафина, и невнятного финна Цакариаса Топелиуса, автора рассказа о Сампо-лопаренке. Почему в хрестоматию вписан именно финн, а не какой-нибудь зулус, поныне дикий, или друг степей команч — объяснению не подлежит. Каким-то образом хотелось экзотизировать чересчур знакомый мир. В конце концов, должны же многочисленные хрестоматии «дополнительных текстовых материалов» меж собою как-то различаться! Вот составители и совещаются у общей кормушки: у тебя после «Вороны и Лисицы» вдет «Стрекоза и Муравей» — тогда я поставлю «Слона и Моську». Ты выпендрился с Мексикой, а ты с Финляндией — Японию никто не оккупировал? Тогда моя Япония. Мир большой, писателей на всех хватит.
Среди русских же литераторов действует другой принцип отбора, точнее — три принципа одновременно. Детские писатели, которых не хватает, густо перемешаны со вселенскими светочами, из числа коих прозаики (Толстой, Чехов, Мамин-Сибиряк, Куприн, Зощенко, Паустовский и проч.) рассказывают нравоучительные истории, а поэты (Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Блок, Бальмонт, Бунин, Рубцов и т.д.) на все голоса воспевают русскую природу. Природы, однако, все равно мало—и третий пласт хрестоматии сос-тавля ют писател и - естествоп ытател и: Пришвин, Бианки, Сладков, Берестов. В результате возникает дивный пейзаж, где между трафаретных березок, осинок, рябинок и одинокой лермонтовской сосны бегают лисички, чирикают синички, тихо летают два ангела — блоковский и буни некий — и гордо ходит Солженицын, весь опрыганный (это из его хрестоматийной притчи про собаку Шарика: «Подбежал ко мне, лохматый, меня опрыгал, кости понюхал — и прочь опять, брюхом по снегу!»).
То есть: при обилии имен, ранее невозможных — от Константина Бальмонта до Эдуарда Успенского, реабилитировавшего в школьном сознании порочный жанр детектива («Колобок идет по следу»), — стратегия составления хрестоматий какой была, такой осталась. Система просвещения оказалась единственной советской системой, сумевшей не рухнуть: сменив идеологию, она сохранила навыки здорового консерватизма и впитала в себя новые имена и идеи, как промокашка — чернильные пятна. Остается только выяснить, хорошо это или плохо.
С одной стороны, новые хрестоматии систематичны и взаимозаменимы в своей никчемности. Составленную Таи-сией Бутейко я выбрал из многих по причине сугубо личной: по ней в течение четырех лет будут воспитывать читателя из моей, а не чьей-нибудь дочери — и я обязан знать, во что и когда мне предстоит вмешаться. Я вообще не уверен, что в школе следует что-либо читать. Пусть там учат грамоте, но воспитание литературного вкуса — дело интимное, индивидуальное, в крайнем случае — семейное. Честно говоря, я очень надеюсь, что с внедрением компьютера в быт система всеобщей грамотности быстро развалится. У большинства пропадет навык чтения, как уже сейчас пропадает навык сложения в уме: о, эти палаточные торговцы, которым необходим калькулятор, чтобы к двум тысячам прибавить полторы — сладчайший образ будущего. Конечно, каждый должен уметь расписаться в ведомости, но если человек способен не отреагировать улыбкой на звукосочетание «Подъезжая под Ижоры...», — пусть лучше лирика Пушкина навеки останется ему неизвестной. Так и ему будет лучше, и Александру Сергеевичу. У литературы должно быть всего две касты: жрецы и неприкасаемые, а удел хрестоматий — воспитывать последних.
С другой стороны, живая душа есть у каждого, а в России спасению души традиционно способствует литература. На этот счет в хрестоматии Бутейко имеется раздел «Библейские легенды»: сюжеты Ветхого Завета в нем пересказывает Корней Иванович Чуковский, а Евангелие присутствует в виде «Учения Христа, изложенного для детей» Львом Николаевичем Толстым, от Церкви, как известно, отлученным. Но если литература сегодня именно и только таким образом вводит в мир сакральных ценностей — черт с ней, литературой.
Великий французский режиссер Жан Вилар любил повторять, что смысл книги и ее величие познаются по последней строчке. Что же, попробуем проверить.
Древнерусские былины в хрестоматии кончаются строкой: «И вышел Илья из гридни вон».
XIX век — чеховским «Белолобым»: «Ходи в дверь! Ходи в дверь! Ходи в дверь!»
Прошлый XX век — Заболоцким: «Не мешайте Никитушке спать-почивать!»
Нынешний: «Начинался новый рабочий день».
Мифы Древней Греции: «Сам же он, наконец, вздохнул полной грудью и вернулся в Фивы, где ждала его верная жена Мегера».
Библейские легенды: «И, склонив главу, испустил дух».
Литература зарубежных стран и вся книга кончаются вопросительным знаком: «Как он чудесно поет! — сказал Мафии. — Правда?»
Александр СОКОЛЯНСКИЙ
Журнал «Столица», номер 46 за 1994 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1994-46
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?