•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

De Patria (О Родине)

СЛОЖНО сказать, зачем в прошлом номере Игорь Мартынов напечатал свою заметку про село Дерибрюхово. Никто ж не читал. Вроде написано там было, что в деревне Дерибрюхово население пьет и ведет прочий неправильный образ жизни. Целиком прочитал все один Панюшкин Валерий, в результате чего у товарищей возникла культурная этнографическая дисk куссия. — Ты че, а? — выл Панюшкин. — Не, я тя спрашиваю. Ты че, а? — А че? — интеллигентно возражал Мартынов. Но Панюшкин, подвывая, аргументировал дальше: — Не, ну надо такое, а? Ты че? Словом, как вы уже поняли, работники культуры не сошлись во взглядах на российскую деревню. Чтобы хоть как-то унять конфликт, Панюшкина попросили самовыразиться на страницах периодики, то есть прямо в журнале. Панюшкин с самого начала собирался выразиться в том смысле, что Родину любит. Но почему-то начал это делать иностранными словами (см. заголовок).
Я знаю, что во многом Игорь Мартынов прав: есть на земле винные народы, тонкие и изящные, и есть — пивные, шумные и грубоватые. Мы — ни то, ни другое. Мы — водочный народ.
У нас простор,удаль, мордой в капусту, похмелье как образ жизни. Но есть еще у нас такое увлечение: родину защищать. Я ее сейчас буду защищать от Мартынова.
Вот я сажусь с женою своей и сыном в поезд Москва—Хабаровск и еду в Подмосковье. То есть туда, где нет Москвы (и Мартынова), в село Тетеринское Костромской области, где дом у меня на холме, окнами в поле. Держу на коленях давно за трудовыми буднями забытого мальчугана и думаю: «Врешь, Мартынов, не удастся тебе надругаться над святынями».
А потом раннее утро, зябкая почти еще ночь. Заляпанные грязью вагоны уползают в мокрое бесконечное поле.
Запах угольного дыма. Низкая, антрацитом сверкающая платформа. Колеса тук-тук. Медленный снегодождь. Ночь, ночь. Я знаю это чувство. Так скребут кошки моего сердца. Это Родина, по ней едут бесконечные поезда.


Полчаса до рассвета. Мой семилетний | сын весело шагает с цветным рюкзачком-| к деревянной станции под названием «Нерехта », что на угорском каком-то ответвлении русского языка значит «медленная река в болотистой местности».
Деревянные скамейки, бабки, замотанные в платки, очередь на автобус, слишком теплое для вокзала тепло, расписание от руки.
Понимаешь ли ты, Мартынов? Костромская область, маленький город Нерехта, состоящий в основном из деревянных домиков и церквей. Старше Москвы лет на пятьсот, но почему-то обошли Нерехту судьбы Отечества, и она, как напуганный в детстве ребенок, перестала расти.
Светает. Едем в деревню Тетеринское.
За бором — луга, горизонт, уходящий, заломя голову, вверх, на холм. На белом холме белая церковь.
Сережа Есть у меня в Тетеринском трое друзей: Сережа, Вовка и Коля.
Сереже лет сорок, но выглядит он на шестьдесят. Он, наверное, живет где-то в руинах черной избы, но где — никто не знает, потому что Сережа стоит всегда у околицы. Как малая колокольня, только покачиваясь на ветру. Как гриб в фетровой шляпе. Стоит с неистребимой верой, что рано или поздно нальет же кто-нибудь...
— Нальешь?.. — Сережа протягивает мне руку, пухлую и теплую, не так, как бывает теплой рука, а как калорифер. И смотрит в глаза.
— Не налью, — отвечаю я. — Хоть сдохни.
Знаешь, Мартынов, Русь — она не тройка никакая. Она стоит на холмах своих под колокольнями, как Сережа в фетровой шляпе. Протягивает руку, а рука у нее теплая, как калорифер.
— Ты когда-нибудь работать пробовал, идиот? Встречи с Сережей будят во мне зверя.
Я бы даже, наверное, ударил его, но сдерживает какая-то постыдная жалость. Потому что я Родину люблю.
— Налей? — улыбается Сережа беззубым ртом.
— Так бы и придушил тебя, гада! Всякий раз, проходя мимо Сережиного «поста», я испытываю глубокое чувство сострадания. Мне, Мартынов, неудержимо хочется Сереже налить. Но ведь он же тогда привяжется, как шелудивый пес, будет стучать в дверь и ночью, и на заре, как стучит к Вовке Болонкину, который (Бог весть почему) иногда всетаки наливает Сереже.
Вовка Дом у меня на Руси как корабль. К зимней избе пристроены службы, амбары, подклети; погреба. Все подведено под одну крышу, и крыша эта сползает до самой земли.
— Не раздевайся пока, — говорю я сыну, складывая колодцем дрова в русской печке.
В доме холодно, и спят по щелям мухи.
Тихое пламя шведской спички касается каких-то позапрошлогодних газет, занимаются щепки... Топот в сенях, хлопотанье дверей.
— А-а-а! Приехали! Это Вовка Болонкин. Сосед. Валенки, телогрейка, рыжая голова, жеваная заячья шапка, глаза цвета неба. Радуется мне, как ребенок. Сияет просто.
Вовка никогда не приходит без подарков: в левой руке — трехлитровая банка молока, в правой — ведро картошки, по карманам — лук-чеснок без счета.
— Вовка, привет! Расскажи что-нибудь хорошее.
— Батюшка угорел, экология спортилась, дочка на булгактера учится.
— Батюшка угорел? В смысле умер? — На Пасху еще. Полез в печку париться. (В Тетеринском парятся в печах, выметают, выстилают вет- ^^_^^___^ вями и залезают внутрь.) А я на улице стоял, дежурил, чтобы к всенощной его звать. Когда время-от подошло, он уж и угорел.
— Ас экологией что? — Это еще летом. Поехал я в поле работать. Там до реки-то далеко, а пить хочется. Всегда пили из лужи, ну я и на этот раз попил... — Вовка многозначительно улыбается.
— И что? — Обосрался...
Я сначала думал записать Вовку в идеальные хозяева. Корова, теленок, птица разная... Маленькая жена в непомерных валенках гоняется по полю за поросенком.
— Люда! — кричу я. — Я вам конфет принес в подарок.
— Спасибо.
Цветастая коробка в Людиных руках выглядит невероятной, как фотомонтаж, но Люда никогда не выражает восторгов: «спасибо» и все.
Я очень люблю приглашать Болонкиных в гости. Сидим, болтаем о жизни, играем в шахматы. Кроме меня, в Тетеринском у Вовки нет партнеров по древней индийской игре.
Вовка рассказывает, как в колхозном коровнике охотники стреляют коров, как зимой в свинарнике сажают свиней на санки, спускают с горы, а там грузят на самосвал — и только их и видели.
— А у тебя, Вовка, что же? Не воруют? — У меня нет! У меня пятух.
— Какой петух? — Большой, бройлерный. Как чужой к дому подходит, пятух-от влетка и насшибока. (То есть взлетает и сшибает с ног.) А то в плечи вцепится и лупит в темя — не отдерешь...
— А грибы еще есть? — спрашивает Вовку моя помешанная на грибах жена.
— Есть! — важно констатирует Вовка. — Под снегом стоят. Только наводопилые.
Ты слышишь, Мартынов? Родная речь! Великий, правдивый и свободный русский язык. Вовка мой говорит так, что используемые им слова рассказывают о сущности явлений. Что, например, значит американское слово «трендовый »? Откуда это? Как это? А наводопилые грибы — это грибы, которые долго пили воду, и глубокое понимание этого процесса запечатлелось в Вовкином языке. Вовка как Адам. Называет вещи вокруг, дает им имена.
Но только он Адам, уже съевший яблоко, Адам, добывающий насущный хлеб в поте лица, Адам, который, когда состарится и ослабеет, просто умрет с голоду.
Одного единственного слова я никогда не слышал от Вовки — слова «смерть».
Рассказывая о новопреставившихся, Вовка никогда не говорит «умер». Всегда находится синоним: утонул, угорел, разбился, спился... Смерть для Вовки не абстракция, а конкретный процесс разложения материального тела. Когда придет Вовке время умирать, он, наверное, назовет и свою смерть тоже правильным словом.
Коля Самым положительным персонажем в деревне Тетеринское является бригадир каких-то строителей или механизаторов Коля Точило.
Коля встречает меня в Нерехте и отвозит обратно на станцию, когда приходит пора уезжать. Это удобно. У Коли дома стоит телефон. Только у Коли, ни у кого больше.
Мы договариваемся, что он приедет за нами в одиннадцать, и ровно в десять часов пятьдесят девять минут тридцать секунд в окна моего дома ударяет свет фар Колиного уазика. Машина забирается по бездорожью на крутой холм и подруливает к самым воротам.
Коля невероятно честен, пунктуален и трудолюбив. У Коли есть свой личный трактор, на котором всем в Тетеринском вспахиваются огороды и бахчи. В страду Коля ложится спать за полночь, а встает в четыре. Каждый день, без выходных.
Он молод. Ему не больше тридцати. А краснощекой Колиной жене так и вовсе чуть ли не шестнадцать. В то время как все в деревне продают дома горожанам, Коля строится. Один дом, каменный, уже стоит. Другой, не отделанный еще, — подведен под крышу.
Коля покупает землю, Коля берет землю в аренду. Коля работает на земле не покладая рук, и земля отвечает ему.
Мы едем по темному бору, мимо большого пня, где любит посидеть-покурить Вовка, бесцельно глядя в небеса.
— Надо мужиков собрать, — делится Коля планами на будущее. — Весной расчистить бор, вырубить подлесок, чтоб прозрачный был.
— А пойдут? — спрашиваю я.
— Тогда сам пойду...
Я уверен, что пройдет несколько лет — десять, двадцать, не знаю — и Ко- ля превратит деревню Тетеринское в цветущий рай. Заколосятся там всякие хлеба, нальются силой овсы, тучные луга будут пахнуть клевером, дорога покроется уверенным слоем бетона.
Только не будет у околицы никакого Сережи с идиотской его надеждой на водочный дождь. И даже Вовки Болонкина с самокруткой на пеньке в чистом прозрачном бору не будет. Ведь Вовка никогда не делал больше того, что необходимо для незамысловатого поддержания жизни. Не только Сережа, но и Вовка даже не вписываются в картину новой счастливой жизни. Понимаешь, Мартынов? Чтобы настало на этих холмах благоденствие, нужно Сережу как-то убрать с них. Не наливать ему, что ли, никогда? Или, наоборот, наливать почаще? Уазик подъезжает к станции.
— Сколько я тебе должен, Коль? — Тридцать тыщ, — Точило никогда не жадничает.
Подходит поезд. Я помогаю каким-то теткам втаскивать ведра с картошкой.
Начинается снег. Пахнет угольным дымом. Скажи мне, Мартынов! Нет, скажи, не бойсЛ: если я сам предпочитаю питаться картофелем фри глубокой заморозки в пакетах, значит ли это, что не надо помогать никому втаскивать грязные ведра в плацкартный вагон?
ВАЛЕРИЙ ПАНЮШКИН
Журнал «Столица», номер 3 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1997-03
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?