•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Фантазия на тему п/л 641б

Мы, к счастью, почти все выросли в ненавистные времена тоталитаризма, поэтому над названием этой рубрики долго не думали. А что? Выражение нам нравится своей наглой самоуверенностью. Лучше все равно не придумаешь, когда хочется воспеть поступки москвичей за пределами родимой столицы. Зря мы тут, что ли, пыль глотаем и ломаем ребра в автобусах? Так ЧТПО вот первый материал в эту рубрику о московском художнике Пономареве, который поехал на Кольский полуостров и своими руками раскрасил там боевую подводную лодку.
Написал о художнике Панюшкин. Тоже в своем роде рука Москвы. А также ее очки, лысина и ботинки 43-го размера.
«Замечательно, что художники Бренер и Кулик снимают штаны, — говорит Александр Пономарев. — Их стремления мне понятны. Но тут другое дело.
Тут флот двинулся под моими руками».
Разрисованная Пономаревым подводная лодка Кольской флотилии проекта 6416, накренившись, уходит глубоко в море. Пономарев сидит внутри и ничего не видит. Совсем ничего.
Я, вообще-то, не люблю постмодернистов, потому что они гнусные зомби и концептуальный бубнеж им дороже собственных детей.
Но художника Сашу Пономарева я люблю. Я познакомился с ним на выставке «Корабельное воскресение» в Третьяковской галерее.
Новое здание, вход со стороны Якиманки, четвертый этаж, долгое блуждание по залам современной живописи. Пономарев тогда съездил в Кенигсберг, разрисовал непонятными узорами погибшие корабли, снял это на фотопленку и потом выставил в Третьяковке. Играл военноморской оркестр, по углам стояли куски клепаного ржавого корабельного борта, из которого, подобно медным цветам, торчали гребные винты. По стенам висели огромные фотографии воскрешенных Пономаревым кораблей... И был еще лес из белых полипропиленовых канатов — светлый, как березовая роща, и такой же печальный. Дети лазили по мертвым-живым стволам, девушки задумчиво среди них прогуливались, а на опушке стоял седой человек в морском черном френче без погон — художник Александр Пономарев.
Пономареву было семнадцать лет, когда начались его дальние плавания. В Венеции он стоял перед тициановской «Ассунтой» в соборе Фрари, в Чили навстречу ему из тумана вырастала полуразрушенная пристань, в Перу он бродил по индейскому рынку, в Лиме видел прах конкистадора Франциско Писарро, золото инков и женщину, которую не забудет никогда.
А весной 1996 года в Третьяковской галерее познакомился со мной. Что-то с ним случилось несколько лет назад: он заболел и чуть не помер, выкарабкался, стал успешным художником...
— Что это? — спросил я, оглядываясь.


На самом деле прелесть живописи начинаешь понимать не тогда, когда думаешь про концептуальное изменение отношения к линейной перспективе, а когда представляешь, как художник размазывает краску. Я представил себе чумазого Пономарева на кладбище погибших кораблей. Ведра желтого и синего... Дюны вдали... Ржавый металл...
— Это такая иллюзия возвращения погибших кораблей, — Пономарев улыбнулся. — Корабль становится, конечно, чем-то другим, но все равно продолжает рассказывать о жизни, смерти, пространстве, времени...
К Пономареву подходили какие-то золотопогонные адмиралы, оркестр гремел марш «Прощание славянки».
— Можно я приду к тебе в гости? — спросил я честно.
— Приходи... Только я ненадолго уеду на Север...
На том мы и расстались. Прошло полгода.
За это время Пономарев успел съездить на Кольский полуостров в город Полярный и разрисовать там подводную лодку. Зачем? Почему? Не знаю. Я только представляю себе: Кольский залив, скоро осень, холодный ветер, стометровая обитая резиной сигара переваливается с борта на борт. Взъерошенный Пономарев стоит в маленькой шлюпке и что-то красит валиком, имея в виду то ли орнаменты древних инков, то ли эскизы Леонардо да Винчи.
Я иду к Пономареву в мастерскую. Там, где Покровский бульвар круто ныряет вниз к Вшивой Горке, у Пономарева несколько полуподвальных комнат. Виноград на столе, старый боцманский чайник, акулья челюсть на стенке...
— А чего ты, — я прихлебываю чай и дразню Пономарева, которому жена не разрешает курить, набиванием трубки, — чего ты не разрисуешь лодку какими-нибудь понятными картинками.
— Это другая традиция. — Пономарев дуется, потому что бессовестно все-таки курить в присутствии человека, который недавно бросил.— Я могу разрисовать боевой корабль фресками Сикстинской капеллы, натюрмортами, пейзажами или чем угодно, но тогда это будет игрой, анекдотом, а я настроен более романтически. Картинки были бы понятнее самим морякам. Мне легче было бы.
Но это нечестно. Я наследник русской традиции маринистики. Времена изменились. Не нужно уже писать корабли на фоне моря, нужно писать на кораблях. Я часто вспоминаю, что слово «неф», неф церкви, происходит от слова «корабль». Если мы расписываем внутреннее пространство церквей, то почему не расписывать корабли? — Образами? — То-то же что нет: характер росписи должен соответствовать современному моему взгляду. Чтобы говорить о таких абстрактных вещах, как бесконечность, пространство, жизнь, смерть, необходимо искусство более опосредованное.
Я слушаю, смотрю в зеркало... Мы похожи на двух идиотов, которые на полном серьезе разговаривают о живописи так, как будто для осуществления проекта не пришлось убедить целое Министерство обороны.
— Пономарев, — говорю я строго, — как ты убедил командование флота раскрасить военный корабль и вывести его на боевое дежурство в таком виде? Тут мы оба заливаемся добродушным хохотом, подо мной подламывается стул, но я об этом хозяину не сообщаю.
— Мой идеологический удар, — Пономарев сразу становится похож на флотоводца, — идет по многим направлениям. В первую очередь воздействует личность. Приезжает парень, вроде нормальный. У него есть какая-то биография. Бывший моряк. Много выставок... Вроде не сумасшедший. Делает непонятные какие-то вещи, но сам вроде не сумасшедший.
— Ну конечно! Ты представляешь себе адмирала старорежимным дедом, а адмиралы же чуть старше меня. Нормальные молодые мужики, профессиональные, с высшим образованием. Это нам, гражданским, любой офицер, в том числе морской, кажется человеком закрытым, суровым, не понимающим ни черта, не обращающим внимания на другие области. Но моряки, как и летчики, постоянно сношаются с пространством, простором, землей, морем, небом, и отсюда у них такое хорошее открытое отношение к искусству. Моряки любят картинки, часто, правда, это выражается в пристрастии к китчу, но все равно они открыты. Моряки гордятся тем, что Верещагин закончил морской корпус, Татлин был моряком, Римский-Корсаков...
Многие, не находя логического объяснения тому, что делает художник Саша Пономарев, тем не менее видят, что ничего плохого он не делает. Зато, представь себе: флот никому не нужен, корабли лежат, высовываясь из воды какими-то своими частями, а тут приходит художник и говорит: «Я люблю корабли! Посмотрите, корабли умирают...» И меня понимают все.
— Все? — Я очень боялся услышать слова: «Да ты что! Боевой корабль?! Раскрашивать?!» Такое мнение среди моряков есть тоже, но я говорю: «Дорогие ребята, жизнь идет, беспредметному искусству больше ста лет. Вот Кандинский, Малевич...» Может быть, они не понимают, но они знают эти слова.
— Так что же ты сказал адмиралу за ужином, когда играла песня «Битлз» Yellow Submarine? — Я сказал: «А почему бы нам в России первыми не осуществить мечту ансамбля „Битлз" о желтой подводной лодке?» — И что адмирал? — Моряки, знаешь ли, лихой народ. Лодку раскрасить? А давай! Конечно, никто до конца не знал, что из этого получится. Я и сам не знал.
На мою выставку в Третьяковке пришел Михаил Ненашев, председатель Комитета по празднованию трехсотлетия флота, капитан второго ранга. Я думаю, что моего искусства он не понимает, но относится благожелательно, чувствуя в нем какую-то правду жизни. Ненашев написал несколько писем на имя командования военно-морским флотом. Командование в лице главкома ВМФ адмирала флота Громова отнеслось достаточно положительно, дало резолюцию помочь. Пошла телеграмма на Северный флот. Миша Ненашев мне посоветовал обратиться к командующему Кольской флотилией контр-адмиралу Николаю Осокину, который оказался хорошим, современным, открытым и азартным человеком. Потом я поговорил с командующим ВВС ВМФ, и тот дал добро на переброску меня на военных самолетах. Приехали в первый раз в аэропорт, а самолет уже выруливает на взлетную полосу. Мне открыли дверцу: «Прыгайте на ходу!» Я запрыгнул, и самолет сразу взлетел. Как в боевике.
Пономарев опять улыбается, я смотрю на него, как на героя.
— Ты знаешь, с моряками легче, чем с моими коллегами художниками.
Мы болтаем дальше. У подводной лодки, оказывается, есть два корпуса: внутри — прочный корпус, на некотором расстоянии над ним — легкий, а между ними — балластные цистерны. Расстояние между прочным и легким корпусом затапливается. Таким образом лодка меняет свой вес и погружается.
Потом эти емкости продуваются, и лодка всплывает. Вся жизнь проходит в прочном корпусе, там очень тесно и никаких иллюминаторов — лодка идет по звуку.
Первую подводную лодку изобрел великий итальянский художник Леонардо да Винчи. Якобы для того, чтобы венецианцы воевали с турецким флотом.
— Но на самом деле, — Пономарев показывает мне репродукции эскизов Леонардо, — подводная лодка это метафора одиночества художника. Вообще человека. Это у нас вся жизнь проходит в прочном корпусе. И мы — подводные лодки, потому что никто никогда не знает, где мы и что мы есть на самом деле. Что ты знаешь о Леонардо? Я пожимаю.плечами. Я несколько лет занимался серьезным изучением искусства эпохи Возрождения и мне казалось...
— Почему он умер не на родине? Почему величайший художник своего времени никому не был нужен? Он очень много работал и написал очень мало картин. Что он делал? В подводной лодке акустик слушает шумы, которые всем остальным кажутся хаосом. А для него они рассказывают о мире.
Лодка всплывает где-то, как иголка прошивая море. Ах! Вот такая вся раскрашенная! Капитан поднимается в рубку, из прочного корпуса в легкий, там только что была вода, там все влажное. Выходит на мостик. Показывается на секунду неизвестно кому и исчезает снова...
Мы пьем чай, я рассматриваю фотографии и представляю себе: страшный ветер, чумазый Пономарев в оранжевом спасжилете, матросы, подтягивают на канатах шлюпку.
Огромная обитая резиной сигара переваливается с борта на борт.
— Дядя Саш, — говорит белобрысый матросик, — а вы Аллу Пугачеву видели? — Видел, — отвечает Пономарев, возюкая валиком.
— А где у вас выставки? — Последняя была в Третьяковской галерее.
— А зачем вы лодку красите? — Готовлю к операции «Буря в пустыне».
— Ну здорово... А можно потом на фоне лодки сфотографироваться? Художник Пономарев красит и бормочет, наверное, куски непонятных стихов, которые потом, через месяц, прочтет мне: Подводная лодка, подвеска к морской поверхности, подворотня бездны.
Подошва океана — лед, а мы под ним: подданные нижних миров, подпольщики глубин, подшефные темноты, подлунный мир над нами, поднебесная ширь не видна.
Подруга, не плачь, он ведь не знал, куда плывет, подыхать рановато, подразумевай себя как цель в бесконечности...
ВАЛЕРИЙ ПАНЮШКИН фото ГЕННАДИЯ ИОЗЕФЯВИЧЮСА, АЛЕКСЕЯ КОЛМЫКОВА, АЛЕКСАНДРА ПОНОМАРЕВА
Журнал «Столица», номер 3 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1997-03
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?