•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Это наша с тобой абстиненция

Игорь Мартынов. Заместитель главного редактора журнала «Столица». Человек небольшого роста с умными глазами и такой же головой, крупное должностное лицо, наш с вами современник, принял решение не пить. Изо дня в день. Крутку лосуточно. «Не может быть!» — вскрикнете, вероятно, вы. Так же, как кричали и мы, получив это известие из первых и совершенно трезвых уст. Трепетный журналист Панюшкин Валерий даже покрылся внезапной бледностью. Андрей Колесников, специализирующийся на доброте, с перепугу забрал из химчистки серый пиджак в клетку и стал его носить. Раньше его таким никто не видел. Не знаем, как поступить, читатель. Похоже, нам с вами придется смириться. Но перед тем как в нас окончательно умрет надежда (наш компас земной), давайте же выслушаем объяснения самого Мартынова по этому поводу. Ужасны его признания. Надо вас заранее об этом предупредить.
Процедура
Так, безо всякого цирроза печени, без ультиматума профкома и семьи, даже не на пари, я стал предателем.
Я пошел кодироваться на улицу Напрудную.
Да потому что, как жить со спиртом, я уже более-менее разобрался. Хорошо жить, как у Христа за пазухой! Не пора ли разобраться, как жить без спирта? Вековой уклад моей страны тут же встал на дыбы: измена! Матьприрода отшатнулась: зачем ты так, сынок? Кто же будет тянуть пуповину? Кто оросит корни? Кто теперь ответит за преемственность? Посмотри-ка в глаза своему прадеду, Николаю Матвеичу, георгиевскому кавалеру, герою первой мировой! Он сбежал из австрийского плена, он сходил на порубку, попарился в бане, выпил достаточно водки — и умер во хмелю, как подобает россиянину! И все для чего? Чтобы спустя каких-то два колена ты, позорник, пошел другим путем? Чтоб походя затоптал генофонд?! И преемственность эмигрировала от меня в пирожковые к патриотам. А я, лишенный страховочной пуповины со стороны предков, оказался октябрьским утром в чистилище. Чистилище базировалось на «Бабушкинской», в детской поликлинике, в кабинете главврача.


Да, фея трезвости была достаточно габаритна, чтобы управиться, если надо, вручную.
Тщетно ждал я от нее хоть какой-нибудь преамбулы. Она сразу стала выписывать рецепты. Медикаменты, которые она выписывала, не были голословны. Повинуясь клятве Гиппократа, она их тут же испытывала на себе: — Вот димедрол. Говорят, обладает седативным действием. Проверим, Игорь Юрьевич? Беру две таблетки. Выпиваю. Где же, спрашиваю я вас, седативность? А вот паркопан. Гордость германских фармацевтов. Говорят, при передозировке возможны галлюцинации. Под язык, на ваших глазах. Где галлюцинации?! Или же феназепам. Считается, что привыкают. Употребляю регулярно несколько лет. Привыкания не отметила.
Главврач закрывала глаза, по нескольку минут молчала. В кабинет на цыпочках входили какие-то люди в белых халатах, брали медикаменты из холодильника, из сейфа, прямо со стола главврача. Она продолжала: — Да, кстати... Имейте в виду... Кодироваться бесполезно... Мы были в Австралии... на конференции урологов Тихоокеанского бассейна... там нам сказали, что все болезни неизлечимы... абсолютно все... всех ждет неминуемая гибель... значит, главная наша, медиков, задача — хоть как-то успокоить пациента... усыпить его желательно... хороший человек — спящий человек... если кто-то спит по восемнадцать-двадцать часов в сутки, я спокойна... значит, таблетки действуют... купить их лучше у меня, прямо сейчас... начинайте курс, не откладывая, под моим присмотром... можем начальные дозы принимать совместно, я заодно объясню, каково воздействие...
— А как же кодироваться? Если засну? — встревожился я.
— Закодироваться проще всего. Главное — правильно раскодироваться. А этого никто гарантировать не может.
— Я готов рискнуть.
Она достала из сейфа еще каких-то медикаментов, съела их горсть.
Внезапно сконцентрировалась и, обновленная, развернулась ко мне: -Что? — Кодироваться.
— Кодироваться... Вас предупреждали, что это бесполезно? — Я слышал об этом...
— Надолго ли? — На полгода.
— Деньги, носовой платок? — При себе, как условлено.
— Тогда подпишитесь здесь: «В случае побочных явлений претензий не имею».
— А что за побочные? — Не ваше дело. Подписывайте скорее. У меня цикл, меня ждут шоферы из Молдавии. Теперь ступайте за мной.
Мы пересекли поликлинику вдоль и набекрень в поисках чего-то. Наконец она заорала в сторону гардероба: — Тося, где же конференц-зал? — Кажется, на втором, — ответили сонно из гардероба.
Побродили по второму этажу, пока случайно не оказались в просторном помещении. Главврач неодобрительно шарила по стенам: — Опять паясничали, опять перекрасили в розовый... Каждую неделю новым цветом... В таких условиях невозможно отвечать за свои поступки... Присаживайтесь в позе кучера на восьмом ряду...
— В позе кучера? — Русским языком сказано: в позе кучера.
— Стыдно сказать, но никогда еще не приходилось принимать позу кучера...
— Ну так примите же! Я принял то, что, с моей точки зрения, могло являться позой кучера. Она не стала меня разуверять. Она уже вступила на трибуну, разложила перед собой невидимые миру бумажки, поцокала ногтем по микрофону. Микрофон зафонил.
— Завязывайте глаза! — приказала через микрофон, хотя мы были в конференц-зале совсем одни.
Я попытался, но носового платка не хватило, поэтому едва набросил его на череп, прикрывши зрение.
— Осень, — сказала она с металлической медитацией. — В парках и скверах красиво из-за того, что деревья пожелтели или покраснели. По аллеям ходят спокойные, трезвые люди. Сноровисто снуют покладистые голуби. Стабильность и умиротворение везде.
Вы сидите в парке на лавочке в позе кучера. Кормите голубей сдобой. Мимо бегают опрятные, спокойные дети, за ними — их пристойные родители. И вдруг вы вздрагиваете! Вы вспоминаете о страшном! Вы же находитесь в алкогольном опьянении! Значит, вы не способны оказаться среди этих красивых, привлекательных людей как равный среди своих! Они не пустят вас к себе в коллектив! Ибо вы несете нестабильность и непредсказуемость! Но вам так хочется оказаться с ними, среди них, чтобы детские велосипеды всегда окружали вас, чтобы голуби без боязни брали у вас с руки! Ведь хочется? — Чего? — Хочется оказаться среди этих людей? — Нет.
— Так. Осень. В природе красиво, как никогда до этого. Воздух чист и прозрачен. В такие дни очень хочется побыть одному, без людей, без общества, вдалеке от магистрали, просто наслаждаться осенней природой, осенним кислородом. Вы идете по красивому парку.
Вы дышите чистым, кристальным осенним воздухом. И вдруг вы в ужасе останавливаетесь. От воздуха чем-то пахнет! Чем? — Жухлой листвой? — Нет, не жухлой листвой! Пахнет перегаром! Вашим, Игорь Юрьевич, перегаром пахнет от воздуха! Теперь вы понимаете, что никогда вам не дышать этим чистым, этим хрустальным воздухом осени! Ведь вам же хочется дышать воздухом осени? — Честно говоря, нет. У меня аллергия на всякий тлен.
— Так. Зима. Ни людей, ни деревьев. Ни воздуха, ни листвы. Вы смотрите в небо. Небо постепенно чернеет. Внимание! Вы видите, как на черном фоне яркими, будто бы горящими цифрами проступают магические числа. Раз, два, восемь, десять... Знаете, что это? — Что? — Это количество лет, которое вы проведете без водки. Ну, какие проступают числа? — Кажется, римские.
— Сколько, сколько они показывают? — Полгода. Мы же договаривались...
— Вы уверены, что полгода? — Я вижу, там так и написано, причем буквами: полгода.
— Даю установку! Дала. Проведем внушительный эксперимент.
Представьте: вам подносят полный стакан водки. Чувствуете, как вас мутит? — Меня от водки всегда мутило. Можно, ради чистоты эксперимента, мне поднесут пиво? — Можно.
— «Хайнекена»? — «Хайнекена» нет, есть «Жигулевское».
— Ну хотя бы «Хамовников»! — Нет. Только «Жигулевское».
Я взвесил «за » и «против ». Я честно тужился смоделировать рвотный рефлекс, но ничего не вышло.
— Ладно, давайте «Жигулевского». Хлебну.
— Ну почему, почему вы такие циники, ваше поколение? Не слушаетесь, не поддаетесь! Сколько я своего сына уже кодировала — ни в какую! Упорствует, таблеток пить не хочет! Ладно, у меня предложение: деньги-то вы все равно заплатите за сеанс, так не лучше ли за что-то заплатить, за результат? Давайте условимся, что вы не будете пить полгода. Дайте мне, допустим, слово. То есть закодируйтесь как бы условно. А через полгода ко мне, на раскодирование. Двести условных единиц.
— Так мы же условно кодируемся? — Вот и раскодируемся так же условно! Ступайте к людям, Игорь Юрьевич, люди ждут вас! После процедуры Прошло полгода. Много всякого стряслось, включая возвращение грачей из Аргентины, но, что интересно, уже полгода я не пью спиртоносителей. И вот, склоняясь над тридцатой ежедневной банкой «Швепса», сухой, как мумия, я анализирую, как же это получилось? Потери, которые я понес за полгода, чудовищны.
На мне поставили крест влиятельные мертвецы. Александр Блок в серафических кудрях недобро глянул на меня сквозь призму «Нюи» елисеевского разлива № 22 и не налил. Есенин из трюмов запоя швырнул в меня кочергой и попал. Венедикт Васильевич Ерофеев, ревизор в тренировочных на леске, ссадил с круиза в Петушки. Я никогда не увижу, какая коса у его павы! И современность исторгла. Мужчины, земляки, сгруппировавшись у ларьков и на железнодорожных откосах, отвернулись от меня. Все сосуды, а мы конвертировали все: крышку мыльницы, пазух вольтметра, серебряную утку из Первой градской с гербом Шереметева на днище. Это называлось «до полного герба». Они захлопнулись: ты попрал нас, ты сдал нас в утиль, как последнее собрание сочинений Горбачева! ПЛЮС у меня теперь такая точность в жестах и словах, такая утренняя бодрость, что меня уже зовут в понятые и дважды просили покараулить чемоданы. Школьницы не боятся ездить со мной в лифте.
Я внушаю доверие, какая дичь. Какой позор! Закрадывается сомнение: быть может, мы неверно пили, по-маленькому? Лишку закусывали? Памятью павших с карниза, именем Бори Аптекаря клянусь: правильно пили, кубометрами, выдвигались в угаре на фронт, спали в чужих, не очень прочных домах, почти не целясь, и женщины, крепкие становые алкоголички с гарантией, являлись нам всем ужасом утренних нераскрашенных лиц, отсутствием бровей и утешения. Мы нейтронно проходили сквозь стены, обтекали решетки клеток и, чего грех таить, были свободны через свое злоупотребление и к лику сосен причтены.
Мы, как учили предки, всунули в мир традиционную отмычку — це два аш пять о аш. И мир послушно открылся. Так чего ж отпрянули? Ладно, если б я один. А то ведь обвально трезвеющая генерация обнаружилась. Эпидемия абстиненции. Сухой закон в кантовском императиве. Несломленных волей Егора Кузьмича и академика Углова, нас, наблевавших на все их постановления, чем так переродило? Мутация налицо, ведь не по-русски это, всухаря-то! Вот биографии. Дизя. Монтер золотые руки, граф МонтеКристо клемм и проводов. Служа в чем-то российско-американском, пил до самого упора. Как-то под Новый год, сокращая тропу на службу, полез через останкинскую железную ограду и шкиркой зацепился за верхнюю пику. Потрепыхался — глухо.
Там и уснул, на весу. Граждане думали: повешенный анпиловцами демократ. А это Дизя! Много подвигов за ним, но больше не пьет Дизя. Иголки в ушах, в ноздрях лечебные прищепки. Бледность спала с лица, румяный.
Или Горын. Легендарный корсар автосервиса, спец по «мерседесам ». Любимая женщина шла с ним по запоям об руку — есть ли на свете счастье выше?! Его пытался спасти сам Довженко. Напрягался, запотевал, нагонял пассы: это не твое дело, это действую я, моя воля, воля Довженко диктует, ты больше не выпьешь ни грамма, понял?! Вернулся Горын после сеанса в гараж, там уже разлито, товарищи призывно стучат запчастями. Воля, говоришь?! Довженко?! И пузырь залпом.
И другой, и третий. Такой герой. Но вот уже год, как Горын в завязке.
Без никаких довженок причем. По собственному усмотрению.
И Витое, и Маркиз, и Толян, дегенерат из привокзального соска, — все на просушке. Порой, за бутылкой безалкогольного, мы суммируем мотивы своего отказа. И вот что получается.
Меня хорошо слышно? Сейчас я только взойду на трибуну. Слышит ли меня на восьмом ряду тот самый, сидящий в позе якобы кучера? Главный врач пусть пока отдыхает. Дайте ей самую большую, самую вкусную таблетку! Я включаю все микрофоны в этом конференц-зале и говорю.
Трезвость — это удобно. Зачем куда-либо бежать из стационара? Зачем ускорять процесс, если все само собой неизлечимо, как доказали тихоокеанские урологи? Трезвость — это заманчиво. Как способ прижизненного самоубийства, о котором мечтают в детстве, когда ты приходишь на свои похороны обсчитывать количество слез и друзей, сам себе читаешь отходную.
Трезвость — это сверхчеловечно. Полет над быдлом: оно садится на стакан, а ты в чистом и белом взлетаешь к солнцу, ты весь дитя добра и света! Трезвость — норма жизни. Никогда не видел ее, норму. Что сказать о ней? У нее все на месте: и тайна, и коса до талии. И помоложе она, чем преемственность...
Не пить в России — больше, чем не пить. Не пить в России — то же самое, что пить. На трезвость толкает то, что раньше в запой: вздор и блажь. Это сафари, авантюра и веселие. Когда веселие иссякнет, то-то будет повод для развязки.
Короче, внимание! Даю установку! Дал.
ИГОРЬ МАРТЫНОВ
Журнал «Столица», номер 3 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 6
Номер Столицы: 1997-03
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?