•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Людмила Улицкая: Я пишу в шкаф

Людмила Улицкая: Я пишу в шкаф

Имя Людмилы Улицкой пока еще не на слуху. Один рассказ в «Огоньке» (1989, № 52) и три в «Крестьянке» (1989, № 2, 1990, №3) - вот и все, что у нас опубликовано, если не считать двух тонких детских книжек. Между тем «Континенту» и «Русской мысли» это имя хорошо знакомо, как, впрочем, и зарубежным издателям, которые охотно включают ее рассказы в выпускаемые ими сборники. А во французском издательстве «Галлимар» уже готова к выходу отдельная книга писательницы. В кино ей повезло больше. По сценариям Улицкой сняты несколько мультфильмов и «Сестрички Либерти» Владимира Грамматикова.
С Людмилой Улицкой беседует наш корреспондент Екатерина ГУЩИНА.


- Я знаю, что по образованию вы - биолог, но по специальности почти не работали...
- Да, я - генетик. И у меня жизнь сначала складывалась очень хорошо: я закончила Московский университет, потом была стажировка в Институте общей генетики, аспирантура... Но в году 68-69-м моими друзьями заинтересовался КГБ. У меня изъяли пишущую машину и чужую рукопись. Это была достаточно неприятная история, которая кончилась в некотором смысле счастливым образом, потому что «дело» на нас не открыли, только с работы выгнали. После этого много лет не работала: тогда у меня умерла мама, потом родились дети... Но бесконечно так жить нельзя, надо было куда-то устраиваться, биология к тому времени от меня уже ушла, как старая карточная партия: вот ты сидишь-играешь, потом отошел от стола поговорить по телефону - возвращаешься, а войти в игру не можешь. Поэтому, когда режиссер Еврейского камерного театра Юрий Шерлинг предложил мне стать у него заведующей литчастью, я согласилась. И работала там до тех пор, пока тема для меня не была исчерпана.

- Значит, в театре Шерлинга вы оказались только потому, что другой работы не было?
- При всей своей случайности эта работа нашла меня все-таки неслучайным образом... У меня был прадед: маленький кроткий человек, который ходил по комнате, завернувшись в молитвенное покрывало - талес, а я сидела под стоком и ловила его за кисточки. Он молился и читал Тору. Такое ощущение, что позади, за моей спиной, стоят евреи из Польши, Германии, Испании. Мне очень многие места в мире кажутся кровно родными. Может, это оттого, что могилы евреев раскиданы по всей Европе, по всему Средиземноморью.

- А вы сами пробовали писать «еврейские рассказы»?
-- Я написала цикл рассказов о евреях «Бедные родственники». Есть пьеса «Мой внук Вениамин», которая идет в Кирове. Там могучая еврейская старуха хочет женить своего сына на настоящей еврейской девушке. И женит... на бывшей детдомовке, удочеренной еврейской семьей. В общем, история трагикомическая, но важная для меня. Что же касается самой еврейской темы, то сейчас она не занимает меня вообще, мне про это все ясно: и про еврейство, и про антисемитизм. Я сегодня гораздо больше интересуюсь другими вещами: всякими незначительными людьми, сумасшедшими, «второсортными», т.е. своеобразной «провинцией» жизни.

- Об этой «провинции жизни» пишут сейчас многие. Не боитесь ли вы, что вас будут называть, например, второй Татьяной Толстой, а не первой Людмилой Улицкой?
- Нет. Мне не страшно попадать в уже «отработанный» материал, когда такой сюжет, как у меня, кем- то использован. Потому что если скажут, что, предположим, рассказ 6 двух нищих уже написан до меня, то это не имеет отношения к моим двум нищим. Вообще про все в мире уже написано и не по одному разу.

- Пишете вы давно, а печататься начали лишь в последнее время и то мало. Почему?
- Для меня главное - написать... и положить в шкаф. Написанное меня больше не волнует. Я не могу ходить, добиваться публикации. Не потому, что я такая ленивая, просто это мне уже не интересно.

- Получается, что вы заранее пишете «в шкаф»?
- В общем-то да. Я пишу не для человечества, а для своих друзей. Публикация для меня - дело случая. Так, в свое время в издательстве детской литературы должен был выйти мой сборник рассказов. Но потом там посчитали, что книга слишком «взрослая».

- Рано или поздно у писателей, которых охотно публикуют за рубежом и неохотно - на родине, появляется желание бросить все и уехать из этой страны...
- Мне, вне всякого сомнения, всегда будет интереснее жить здесь. Это не значит, что я не смогла бы найти свою «нишу» на Западе, но мои корни все-таки здесь. Хотя, поскольку я с большой готовностью отношусь к судьбе, могу представить, что жизнь развернется таким образом, что иного выхода, кроме отъезда, не будет. Тогда я уеду. Но я не знаю, хватит ли у меня силы заново родиться для той жизни. Ведь для того, чтобы взрослому, сложившемуся человеку выжить в тех необычных для него условиях, необходимо поменять себя целиком. Я не могу сказать, чтобы мне этого очень хотелось.
Сегодня мы - чума для мира. Приезжают огромные толпы эмигрантов (не обязательно евреев, у нас нет национальности, мы все - советские, это гораздо более важный признак, чем «пятый» пункт. И общество «Память» совершенно напрасно беснуется, мы все, к сожалению, стали одинаковые. Различия сохранились тончайшие, на том уровне, который «Память» своими грубыми механизмами даже не может проанализировать). Так вот, приезжают советские и стараются обмануть на каждом шагу американцы, воспитанные в уверенности, что закон - это святое, диву даются, они не могут понять, что это за порода людей. Но Америка - сильное государство, и дети сегодняшних эмигрантов, наверное, вырастут другими, воспитанными в идее, что не надо делать другому того, чего не хочешь себе.

- Но мы с вами живем здесь, и живется нам все хуже и хуже...
- Я вовсе не оптимистично настроена относительно будущего нашей страны, полагаю, что нам предстоят очень тяжелые годы, когда мы будем ходить друг к другу в гости и приносить с собой две морковки. Но тот факт, что у нас, скажем, напечатан Бердяев, который на самом деле мало кому нужен, ибо все, кто хотел, прочли его раньше, когда брали книгу на одну ночь, имеет огромное мистическое значение. Какие-то добрые всходы от этого должны быть.
Наработанные в России огромные культурные ценности возвращаются и, может быть, приживутся. Тогда страна научится свободе, этому особому внутреннему состоянию человека, когда у него исчезает страх, когда он несет ответственность за свои поступки, когда исчезает ад толпы, кошмар, наваждение общего мнения.
Культура, во-первых, медлительна, а во-вторых, она рассчитана на избранного потребителя. Культура не может изменить мир, его меняет что-то другое. Ведь те, кто имеет отношение к творчеству, работают, в первую очередь, из внутренней потребности. К тому же культура связана со свободой, и она - для свободных людей...
Я прекрасно понимаю человека, которому нужен кусок колбасы. Мы все должны кормить свои семьи. Но дело в том, что возмущение и негодование по поводу такого страшного падения жизненного уровня бессмысленно, потому что НАМ НИКТО НИЧЕГО НЕ ДОЛЖЕН. Мы все должны сами себе. Человек же, который больше всех гневается, как правило, готов вырвать этот несчастный кусок колбасы из глотки другого и, собственно говоря, недостоин никакого куска...
Не так давно мне в руки попали бумаги члена Государственной думы от кадетской партии Винавера. Они меня поразили: страной правили другие люди, тема государственного блага была для них основной. Эти люди - патриоты в незнакомом для нас смысле. Сейчас это слово звучит почти неприлично, в нем есть некий подтекст, который нас сразу отбрасывает к обществу «Память».
Читая эти записки, я подумала: как легко быть патриотом, когда понимаешь, что ситуация взаимна - человек любит свое государство потому, что оно любит гражданина. У гражданина есть чувство защищенности.
О каком чувстве защищенности советского человека можно говорить, когда единственной страной, которая не допускала посылки Красного Креста в концлагеря, была наша страна? Я уж не говорю о внутренних ситуациях, таких, как тайный указ 1946 года об инвалидах. Да, они ходили по вагонам, собирали свои рубли, покупали на них бутылку водки и потом пьяными валялись на улице. Но за это их собрали и отправили в специальные лагеря. Государство отторгло от себя своих стариков, своих защитников.
Всю жизнь от нас требовали патриотизма. Но нам даже в голову не приходило, что патриотизм - это процесс отношений гражданина и государства. И государство, которое ТАК относится к своим гражданам, других естественно, иметь не будет. И поэтому я уповаю только на моисеевы 40 лет, на то, что та пустыня, в которой мы будем существовать долгие годы, может быть, даст возможность развиться новому поколению.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 1
Номер Столицы: 1991-46-47
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?