•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Воскресение в Дерибрюхово

Зачем Мартынов двинулся в деревню, мы не поняли. То есть пытались понять, но он уже двинулся. Злые языки утверждали, что ему якобы не давала покоя статья Колесникова о деревне Терехово, напечатанная в прошлом номере. Рассказывали также, что Мартынов решил вступить с коллегой в длительные литературные препирательства. Но потом вдруг выяснилось, что уехал он вовсе не в Терехово, а в какое-то совсем даже Дерибрюхово. Мы тогда совсем в этой истории запутались и на нее плюнули. Решили: рассосется. Не рассосалось. Мартынов вернулся. Всего лишь спустя уик-энд (выходные дни). Вернулся, Ни HP кинулся к персональному компьютеру и стал тарабанить по клавишам. Взялись спрашивать его: здоров ли, что думает об общественно-политической обстановке в стране, о перспективах, так сказать, стабилизации экономики. Мартынов держался, как пропагандист на допросе. Молчал и бил по клавишам, что твой заяц по барабану. Он, кстати, и потом никому ничего не сказал. А взял, гад, и напечатал свою заметку в этом номере, цинично пользуясь служебным положением заместителя главного редактора. Произвол. Надо бы хоть почитать, что он там делал в этом Дерибрюхово. Да все руки не доходят. А жаль.
Решено: купить избу. Где-нибудь на границе. Москвы и России. Чтоб там воскреснуть, как мера всех вещей, как чистый разум, как человек, в конце концов.
Решено: хватит по бродвеям джиповать, с свинцом в груди, по ноздрю в кокаине! Пора припасть к истокам. Пора сказать: здравствуй, русское поле, прожил жизнь, а тебя перейти не успел... Пора разматывать наследственные спиннинги и бредни! Вот вкратце зачем с товарищем мы двинули от центра по Калужскому шоссе. План: если народ протянет нам гостеприимную рульку, даже в форме холодца, мы не откажем народу. Если стайка сельских инженю, допустим, облепит нас, центровых, мы не ответим негативно. Даже под воздействием угарного газа! Даже утомленные клевом! Так, не без паломничества и форсу, внедрялись мы в Родину. На 30-40 километров. Трудно уловить, где начинается она, Родина, а где кончается ее столица. Древесные селения трещат в кирпичных объятиях нью-рашен. Иллюстрация классического тезиса о смычке города с деревней. Скоро все это будет Большая Москва. А пока распадается еще на отдельные элементы: Мамыри... Ватутинки... Сосенки...


Мы въехали в Дерибрюхово. Функционировало от силы две из лающих собак. Где-то над рекой Пахрой, как бы на автопилоте, неубедительно рубал топор. Выше, явно транзитом, вполсилы, работало дневное светило.
Обстановка для воскрешения пригодна.
Обзорно проехав деревню туда-сюда, мы постучались в хату с краю, по журналистской привычке больше доверяя маргиналам.
Босой, в чапаевских кальсонах мужик ласково выслушал наш план: а) купить избу, б) порыбачить. Приметив наши «Жигули», мужик (Петрович) встрепенулся: — Командир, сунемся? Я говорю: сунемся за «Токайским», на поправку? Все будет! Грачи еще не прилетели! У нас вагон времени! Сома, если замерзнет, ломиком выбьем со льда, мало-помалу. Избу мою бери — сорок лимонов, с Люськой в придачу. Сунешься? Мы сунулись. За что вся нутряная жизнь Дерибрюхово распахнулась нам. Вряд ли есть повод утверждать, что она сильно изменилась со времен Али Абдул Гассан Масуди и его «Записок о славянских народах». Несмотря на столичную близость. Нет еще таких реформ, которые б денонсировали спячку в холода или заставили б местных за чтонибудь платить. На линию щаповской агрофирмы набрасывают провода — дармовое электричество входит в каждую избу. То же самое водопровод. Отсос из труб агрофирмы ведется через пожарный рукав. Корм для скота привозят из-под Троицка: там, в глухих оврагах, устроена свалка некондиционного «Сникерса», который производится где-то поблизости, но ввиду технологических осечек в нем слишком мало орехов, отчего американское ОТК товар бракует, зато подмосковные свиньи сыты и довольны. В шоколаде, как богема.
Что касается местных людей, их приработки под стать шахтерским, но без тех обвальных стачек, ибо те же самые свиньи, в благодарность за шоколадки, вырабатывают из себя ценнейший продукт, который ближние фермеры и дачники раскупают по сто долларов за центнер. С таким-то навозом русская земля и сладка, и плодовита.
Кроме того, при наличии рук и топора сельчане всегда нужны как дровосеки — инфантильным московским дачникам. Но главную, безусловно историческую, свою миссию здешние мужики видят в другом. Петрович сказал нам: «Ребята, пить — это не хаханьки, не шутки. Тяжелый ежедневный труд». Многое делает город, чтоб облегчить аборигенам этот труд. Водка восьми сортов, бренди с якорем на обложке, мальвазия узбекского разлива и даже натуральное «Токайское» встречаются в придорожных киосках. На закусь — мидии, шампиньоны, россыпь кордон-блю.
Мужчины на селе называются веско — отчеством. Независимо от возраста, сразу после шестнадцати. Женщины — облегченно, по имени, потому что жизнь у них значительно проще: они не пьют, а только заняты хозяйством, прокормом мужа и детей. Дети задумчивы, понятливы, рисуют картинки на сложные библейские сюжеты и читают книги, которые в городе давно сданы в архив: Филдинга, Смоллетта, Паустовского, Ленина... Чтобы быть до конца честным, дети в основном представлены девочками — они рождаются с явным опережением, свидетельствуя о неком демографическом парадоксе. Дерибрюховские мужики объясняют его благотворным влиянием водки.
Палыч Вечером сельчане зашевелились, потянулись к столу. Только Палыч не встал, из экономии сил. Нам объяснили: с октября по май он принципиально не встает, как Муромец.
Ему приносят просроченный «Вискас », который он пожевывает сквозь дрему. Олимпийская пассивность Палыча вполне обусловлена: каким-то образом еще в горбачевские времена он протянул к себе телефон, был монополистом связи, сколотил капитал.
Кроме того, Палыч претендует на роль экзорциста. Когда-то, в молодости, был он шофером на «Мосфильме», возил Бондарчука и Тарковского, в период «Андрея Рублева». Духовность закрепилась за ним в пору недавней эпидемии сальмонеллеза, когда он каким-то шестым чувством угадал в совхозных яйцах зараженную партию. Это был звездный час: к нему повели кур, коров, из Москвы приезжала лечить бесплодие заведующая районо. Изгнав дьявола из всего, что было под рукой, Палыч уперся в необходимость расширить ареал. Но корни, но истоки не пустили Палыча дальше. И он остался лежать...
Ильич Мы прибыли, когда на авансцену выдвинулся местный Ильич, накануне отбросивший имидж молчания ягнят.
Жена сказала, что он давно насупился. Даже на двор не ходил без заряженного ружья. Справлял нужду, держась за оба курка. По коллективному мнению, Ильич слишком увлекся узбекской мальвазией, каковая, раскошелившись по жилам, дает подчас неадекватные результаты.
Началось с того, что Ильич заступился за территориальную целостность, своих соседей-дачников. Однажды, выйдя на двор при полном боевом комплекте, он увидел, что через забор к соседям, в их трехэтажную кирпичную крепость, кто-то лезет. Конкретно — девочка-подросток. Ильич взял ее на мушку и стрельнул. Угодил туда, куда целился. Девочка, однако, оказалась ребенком тех самых дачников. Ее удалось спасти, но она теперь не скоро сядет. Ильичу замаячило восемь лет, ружье конфисковали, и, ощутив внезапную незащищенность, он взялся за топор. По случаю какого-то православного праздника зарубил кузена. Потом, распотрошив подушку, сжег избу. Прибывшие милиционеры констатировали убийство, Ильича вычислили сразу, но брать не стали, потому что грянул опять какой-то православный праздник, охранять Ильича в кутузке никто из милиционеров не захотел. Во время нашего визита Ильич посиживал в углу. В его присутствии все бодро говорили, что ему светит пятак, но стоило ему отлучиться, как все сходились на безусловной вышке. «Да уж, есть в нем что-то гиперборейское, ницшеанское!» — прокомментировал Арнольд.
Арнольд Он отстроил готический свой особняк прямо в деревне. Поразил туземцев сразу: прогулялся вдоль околицы в голубой каске боснийского миротворца. Арнольд не стал отсиживаться за колючкой, как другие дачники, но пошел в люди. Быстро прославился, потому что мог не пить по десять дней кряду, а таких людей здесь никогда не видели... Потом он пил ровно двадцать дней, это восхищало местных вдвойне.
Арнольд, шестидесятилетний полковник КГБ в отставке, оказался голубым не только каской. Здесь, в деревянных избах, он напал на непуганную жилу. Баня, водка, особливо зимняя спячка разморили мужиков настолько, что они сдавались миротворцу практически без боя.
— И та изба наша, и эта, — констатировал Арнольд. — Да потому что мы с пониманием к генетике, мы не требуем от славян усилий, как эти феминистки. Женщина, она фашизм, она петля на шее, сердце ее — тенета, руки ее — оковы. Кто угождает Богу, тот ее избегает, грешник же будет ею уловлен. Экклезиаст сказал. Все, что мы хотим от мужчины, — чтоб он оставался самим собой, мужиком. Гетеросексуальный культ вообще славянам не очень присущ: не было у язычников фривольных богов. Даже Любмель-Яль не является в строгом смысле фаллическим... Да и Яр-Ярила, да и Сьме-Рьгле.
— А как же ведьмы? — спросили мы, горожане и гетеросексуалы.
— Ведьмы, пожалуй, создания похотливые, — помрачнел Арнольд. — Но они суть женщины, предающиеся оргиям, а никак не божества! И в этот момент, как некий контраргумент, размашистым контральто ударила по избе Петровичева жена Люська. «Гляжу в озера синие, в полях ромашки рву», — грянула она давнишний хит.
И сдуло куда-то Арнольда. И сугубо гетеросексуальный трепет пронесся над столом, и заходило ходуном «Токайское» в крови, и даже душегуб Ильич безотчетно потянулся за зубилом, но его свинтили, чтоб не мешал томительному.
«Избу продам, но без Люськи!» — внезапно ожесточился Петрович. А ведь до этого кряхтел: «Да вы что, мужики, мне уже тридцать два, у нас с Люськой давно ни-ни, это пусть молодые балуют».
— Куда вы без нас?! — накалялся Петрович. — Ну, понастроили хохлы хоромы эти. Дальше что? Кто ремонтировать будет, охранять, газоны резать? Машину мыть, лошадей гулять? Хохлы разъехались, значит, все равно к нам сунетесь. При барском доме завсегда дворня требуется. Так что еще попляшем. Знаете что, мужики? Избу я вам не дам, — закончил Петрович с интонациями известного киногероя.
«Кончай базар! Скоро в Шаганино киоск закроют!» — вдруг заорал кто-то тревожно.
И заревели моторы совхозных МТЗ. И очнулись собаки. И даже свиньи перестали жевать свой «Сникерс», почуяв зов кабаньих предков. И на предельной скорости, лавируя между кирпичными виллами, сунулись трактора в сторону «Токайского».
Нам не угнаться, поняли мы. Не готовы мы еще к воскресению. Есть у нас еще в центре дела...
Игорь Мартынов Журнал «Столица», номер 2 за 1997 год Журнал «Столица», номер 2 за 1997 год Про себя В нашем доме было всякое. Цитадель военно-промышленного комплекса — Гранатный двор — в XVII веке. Мастерили гранаты, чтобы разбить шведов под Полтавой.
Жил здесь князь М. С. Долгоруков с семьей.
А в достославную советскую эпоху в этом доме были: пивная, бомжатник, офис иностранной, по иронии судьбы шведской, фирмы.
В 1997 году сюда въезжаем мы.
Никто из нас не требует себе особого места — в этом доме каждый уголок почетен. И обжит. Только Ваня Охлобыстин да Рустам Арифджанов очень хотят оказаться соседями, как подобает православному и мусульманину.
Да, у нас праздник, который будет теперь с нами каждый рабочий день. Редакция «Столицы» заселяет памятник архитектуры допетровского периода — Гранатный двор.
Милости просим! Круговая панорама с деревом и мужиком в пальто Вокруг нас обстоят: дом Рябушинского работы Шехтеля, с какимто южным деревом в ограде и квартирой А. М. Горького внутри.
Квартира А. Н. Толстого в смежном доме. Дом Блока. Храм Большого Вознесения, где венчался Пушкин и на хорах пел Шаляпин. Храм меньший, Федора Студита, где на хорах пел Суворов, умевший не только петуха пускать. Словом, вокруг нас Спиридоньевка, Никит1 екая, Никитские ворота и разные славные дома.
Один из них нас приютил.
Заход с тыла По всем документам — московским путеводителям и справкам реставраторов — мы официально въезжаем в Гранатный двор. Гранатный двор — это казенная мануфактура разрывных артиллерийских снарядов, то есть ядер. Был построен аж в 1668 году. В одном из письменных свидетельств, появившемся десяток лет спустя, читаем: двор дает снаряды родине, имея деревянное и каменное строение. В историю двор прописался героически — ох, не выиграть бы нам Полтавскую баталию без этого надежнейшего тыла! И вот когда вопрос с переездом решился, когда шеф-корреспонденты уже делили меж собой ту залу, где заправляли фитили в гранаты, вдруг от специалистов узнаем: настоящий Гранатный стоял якобы совсем в другом месте, где-то в районе Дома архитектора, ближе к Вспольному переулку, когда-то тоже Гранатному. И рассказывают нам специалисты милейшую историю, которая могла ли разве где случиться, опричь Москвы? Вымысел во благо В 1971 году мимо нашего дома на улице Толстого ехал Гришин (кто не помнит — столичный комиссар). Гришин жил на Толстого, ведь на нашей улице было сплошь партийное жилье и дом приемов МИДа. А улица наша московская совсем, настолько, что дает колено почти под прямым углом. Ну а в углу стоит как раз наш дом. И всякому злодею, из таких, которыми Москва тогда кишела (кто же не помнит, в те-то годы), очень удобно было из-за поворота в Гришина стрелять. Или из дворика в Гришина гранатку бросить незаметно. А вы думали почему в начальственных кварталах по Москве дома-углы отсутствуют? То есть все могло так повернуться, что уж и некуда нам было бы въезжать. Потому что к настоящему моменту был бы наш дом совсем позабыт и бесхозен.
От сноса его спасло не чудо, а хитрые и доблестные реставраторы из мастерской № 13, знаменитой в «Моспроекте» своей смелостью.
Они бросились в архивы, на натуру, по начальству. Вот тогда-то про Гранатный двор и вспомнили — известно, что он был где-то здесь. И теоретически мог быть как раз в заброшенном строении, страшившем Гришина. Взяли реставраторы да и назначили наш дом тем Гранатным двором. А уж Гранатный двор трогать не моги! И отступил Гришин перед исторической значимостью.
С тех пор за домом так официально и повелось — Гранатный двор.
Наши предки Но мы не в обиде. Реставраторы вовремя успокоили. Даже если это не Гранатный двор, то все равно место уникальное, ибо единичное средневековое московское жилье, кирпичное и аристократическое, красивое и хорошо стоящее. Трехвековая древность класса люкс.
Владельцы открываются нам с середины XVIII века, зато со всей достоверностью: один из первых — князь М. С. Долгоруков. Затем дом всплывает из архивной бездны в 1805 году — домом причта Вознесения Большого. Затем домом купеческим.
И мы решили: вот и славно! Пусть будет это Новый Гранатный двор. Дом хотел имени, и какой дом! Дом получил имя при обстоятельствах не менее чем смягчающих.
Белокаменный эталон на современном этапе 25 лет дом был приютом бомжей, опасной зоной распитий и разборок. Но в 1992 году Гранатный двор отстроили. Благодаря инициативе Архфонда, за счет усилий и средств «Тарос корпорейшн», руками суздальской артели реставраторов. И по проекту той же мастерской № 13, что отстояла дом четверть века назад.
Авторы реставрации Татьяна Леонидовна Энговатова и Александра Путина — кладезь исторических подробностей. Главный раритет у нашего дома, оказывается, крыльцо. Единственное каменное крыльцо, уцелевшее в Москве с XVII века и уже ставшее эталоном воссоздания крылец в других местах. Жив даже белокаменный округлый поручень с пазом для руки. И это главное. Ибо...
Ибо редакция «Столицы» обрастает теперь бытом и традицией.
Летучки и праздники будут проходить в Крестовой палате. Идя к себе анфиладой, мы будем встречаться друг с другом. Наш новый дом устроен очень по-семейному, в нем не пристало замыкаться. Пусть скрип дощатых полов выдаст, что с первого этажа, где у нас служба информации, репортеры несут новости. А из-под бревенчатого потолка, с третьего этажа, с нашей верстки, будут спускаться на второй, к главному редактору, свежие полосы новых номеров. Мы специально не занимаем весь дом, оставляем свободное пространство, где будет... Впрочем, об этом позже! Пусть не иссякает, по словам поэта, «подъемная сила крыльца».
Крыльцо у нас действительно не просто эталонное, но и крутое.
Можно скатиться. Но можно и взлететь.
Журнал «Столица», номер 2 за 1997 год
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1997-02
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?