•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Истории от Балашова

Истории от Балашова

Алексей Павлович Балашов в 1924 - 1926 годах был секретарем Сталина. Судьба Балашова необычна. Уроженец рязанского села Ижевская, родины Циолковского, ровесник века. Окончил Комвуз им. Свердлова и стал секретарем Самаркандского обкома в 22 года. Там его заметил Каганович, заведовавший в ЦК кадрами, и забрал к себе личным секретарем. Через год Балашов занимает место известного Бажанова. Но отправившись в двадцать шестом году на учебу в Институт Красной профессуры, в высшие сферы Балашов не вернулся. Работал инженером. Зато дружбу с двумя вождями тех времен - Молотовым и Кагановичем - сохранял всю жизнь. Еще в начале 80-х сиживали втроем за преферансом. Дети Алексея Павловича (а у него 13 душ) до сих пор захаживают к Кагановичам в гости.
С послевоенных лет Балашов беспартийный - исключили его при аресте, а когда 13 месяцев спустя, после писем к Молотову и Кагановичу, выпустили, он в райком за партбилетом не пошел - сами пусть вернут с извинениями. Так никто и не извинился. Сейчас Балашов тяжело болен. Лечится в районной поликлинике, и 4-е управление ему, в отличие от беспартийного Лазаря Моисеевича, не светит.



Когда я был техническим секретарем Политбюро, на его заседания секретари не допускались. Только на «сталинский обруч». Этот «обруч» был создан против Троцкого, собирал его Сталин за день до Политбюро, приходили все члены ЦК и ПБ, кроме Троцкого, Сокольникова, Пятакова. По секрету от них, можно сказать, ленинцы собирались. Эти двадцать человек могли думать по-разному. А вопросы решались острые. И нужно было, чтобы никто на агитацию Троцкого не поддался. В начале таких встреч контролировалось выполнение решений прошлого Политбюро. Затем обсуждалась повестка дня следующего. Потом обсуждались разногласия, которые могли возникать внутри самой «двадцатки».
А когда начинались обсуждения, которые не подлежали чужому уху, мы уходили. Редкость, когда случайно могли начаться какие-нибудь скандальные вопросы при нас. И нам было сказано, от кого хранить секреты. Даже секретари Троцкого, которые с нами работали в повседневном контакте, ничего не знали.
Я часто оставался после заседания, перечитывал обсуждение вопросов, которые меня особенно интересовали: разведка, сельское хозяйство, китайский вопрос. Даже делал выписки. Но все больше и больше понимал, что это - разжеванная каша, которая мне готовой попадает в рот. А хотелось самому разбираться. Ощущал, что часто не могу понять сути их споров. И захотел учиться дальше.

КАК Я УШЕЛ УЧИТЬСЯ


- Первый раз заявление об уходе на учебу я подал в 25-м году. Сталину я лично не подал заявление, а послал его жене в Кремль, самокатчиком. Там было написано: «Уважаемая Надежда Сергеевна! Убедительно прошу Вас передать товарищу Сталину прилагаемое заявление, когда у него будет хорошее настроение».
Почему я так должен был сделать? На одном большом совещании у Сталина он сказал Феликсу Эдмундовичу о своем помощнике Каннере, что тот хочет учиться. Шутя. А Дзержинский: «Ну что ж, у меня свободная камера есть». Тоже в шутку. После этого Каннер долго еще о заявлении не напоминал.
Сталин меня принял. Но не в своем кабинете, а у Товстухи, начальника секретариата. Были все секретари, и он меня спрашивает «Скажите, кто Вас обижает?» Говорю: «Никто». Сталин тогда: «Ну что ж, Вы сначала подумайте, кого предложить на освобождающееся место. К тому же Мехлис уходит на учебу - он на 10 лет старше. Подождите год». Меня отпустили в конце 26-го. По
том и Каннер ушел учиться, и еще несколько.
Мой предшественник Бажанов нигде не пишет, как он ушел в конце 24-го года. Я был человек, который хотел «учиться и учиться». Ну а большинству - карьеру делать. Бажанов из них. Но сделать карьеру было не просто. Надо быть вежливым, скромным, грамотным политически. Он чувствовал, что отношение окружения Сталина к нему все хуже: позволил себе сожительствовать с женой одного очень тогда известного комсомольского лидера, воображал много, считал себя более интеллигентным, чем все. Я вот себя скромно держал. Правда, если надо выступить - я выступал. Я ведь и против Бухарина выступал - при Бухарине, и против Покровского - при Покровском. Тогда еще не ставилось так - против «линии», значит, заблуждаешься, троцкист.

ТОВАРИЩ СТАЛИН


- Я был одним из тех, кто готовил первую биографию Сталина для печати. Старались мы побольше расписать о его первом периоде жизни, детстве и юности. Но он нам все вычеркнул, оставил только сухие факты. Потом помню еще писательницу, Смирнову, которая тоже, по поручению Косарева, пыталась разукрасить биографию. Там он чуть не с рождения такой-растакой, самый ученый. Сталин вызвал к себе автора и Косарева и дал им приказ ликвидировать произведение. Потому что мы не меньшевики какие-нибудь, у которых вожди рождаются, у нас народ делает вождей.
А однажды дежурю я по секретариату. В 8 утра звонок Сталина: «Что нового в печати и литературе?» (дежурный должен был ночью их просмотреть). Я по своей наивности сообщаю: «На Украине колхозу присвоено Ваше имя». Он говорит: «Немедленно дайте телеграмму - отменить». Еще, продолжаю, прислали журнал «Работница» - на обложке Ваш портрет (дело было под Восьмое марта)». - «Немедля дать указание оторвать первую страницу и поместить там женщину». Так что он боролся первое время отчаянно против своего возвеличивания.
Потом? Ну что ж, пустил он это дело на самотек...
Еще был случай. Мы с Мехлисом после выступления Сталина всегда правили расшифрованную стенограмму, а потом уже отдавали ему. А тут однажды он приходит, недоволен: смотрите, как у меня были знаки препинания как у вас. Совсем другое предложение получилось. Ну, говорим, больше не будем. А он отвечает: «Дело не в том, что вы больше не будете. Вы, гимназисты и реалисты, на нас, длиннополых семинаристов, смотрели сверху, считая, что мы учимся только обманывать верующих. Вы имели пять, потому что хотели быть в высшем учебном заведении, а я пятерку имел по русскому и литературе, потому что я хотел быть более полезным рабочему классу и крестьянам России».

КАК Я В КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЮ НЕ СОГЛАСЕН БЫЛ


- Началось создание колхозов. В моей родной деревне люди жили неплохо: три товарищества было в деревне, промысловый кооператив. И тут мне из деревни сообщают, у нас все объединяют в одно - колхоз. Скотину забирают в общие стойла, она там голодает. Я был тогда инструктором МК. Пошел к Молотову: я сегодня еду к себе домой распускать колхоз. Он говорит, ты глупостей не делай, я тебе запрещаю. Хотя я не был его подчиненным, пришел по старой дружбе. Но - поехал. Прибыл поздно вечером и объявил - собирайте собрание, буду рассказывать, как колхозы делать по-ленински. А тут еще и комиссия из райкома с третьим секретарем во главе. Ночь мы там, в деревенском клубе, всей деревней заседали. К утру скотину по дворам обратно повели. Ну а комиссия райкома на меня накинулась: в Москву напишем, как ты линию партии искажаешь, здесь все отменим, и тебя - под суд. Ну а в Рязани сходим с перрона, вместе ехали, а там мальчишка бегает, кричит: «Статья Сталина «Головокружение от успехов!» Третьего секретаря потом сняли. И наша деревня опять зажила по- человечески. Но только в 31-м году объявили сплошную коллективизацию. И тут уж ничего не поделать.

О РЕПРЕССИЯХ


- Когда Сталин одобрял те докладные записки, которые ему приносили из НКВД, он считал, что контрреволюция не искоренена, что все равно она существует. Вот пришел, предположим, Ежов к руководству НКВД. И первым делом подал списки, кого там почистить, в НКВД, начиная с Ягоды. Потом - кого почистить по военной линии. И третье - кого почистить вообще. Три списка. И с припиской - подлежат высшей мере наказания. Передал этот материал Кагановичу на просмотр, тот с ним согласился. Дал Молотову - тоже согласен. А Сталин только подписал.
Если, конечно, меня спросят, скажу: виноват человек - накажи. Но нельзя было применять как репрессии высшую меру наказания. Я противник смертной казни. Хотя в бога не верю, но считаю, что, если не ты человеку жизнь дал, не тебе ее и отнимать. Жизнь - это единственная настоящая ценность у человека.
После смерти Ленина решался вопрос о том, чтобы отменить смертную казнь. А Дзержинский настоял на том, чтобы ее сохранить и особое совещание организовать при НКВД. Горячий был человек, эмоциональный. Звоню я ему однажды, чтобы узнать, как он будет голосовать по какому-то вопросу. Он взял трубку и бросил. Я опять звоню. Он - не мешайте мне работать. Ну а у меня голосование Политбюро. Говорит, я не член Политбюро. Объясняю: «Одного из членов Политбюро нет, вам следует, как кандидату в члены, проголосовать», - «Я лучше вас знаю, где члены Политбюро. Не мешайте, у меня особое совещание заседает».
Ежова я знал. Он был назначен на НКВД с партийной работы. Его только назначили на НКВД, когда я просил, чтобы меня освободили от работы в их ведомстве, куда я попал случайно. «Суддотранс», где я заведовал кадрами, передали в НКВД, как практически и весь транспорт в те годы. А я отрицательно относился к их людям. После того как они несколько лет в органах поработают, лицо у них становится другое, иногда было противно смотреть. Некоторые из товарищей, с которыми я учился в Комвузе, оказались потом в НКВД на руководящей работе. Всех я их знал, они меня тоже, но я держался от них на расстоянии, общался только по служебным делам.
Я Ежову сказал, что отношусь отрицательно ко всему, что делают эти товарищи в органах. Они теперь возомнили, что они самые честные, самые ценные, самые, самые, самые... Он говорит, мол, да, разложение страшное в аппарате НКВД; нам, работникам партийного аппарата, работать очень сложно в старом окружении, я, как председатель комиссии по проверке деятельности Ягоды, вижу многое.
Ежов одобрил мой уход. Назначили меня на новое место - в Академию легкой промышленности имени Кагановича, замом ректора. А одновременно я подал заявление самому Кагановичу, как секретарю ЦК, чтобы меня куда-нибудь направили. Он наложил резолюцию - на строительство Дворца Советов. Ну я туда и пошел.
Арестовывали тогда. Я, чувствуя, что все это пахнет горячим, даже не шел жить в квартиру, которую мне давали у метро «Аэропорт», в доме с колоннами. А всех почти товарищей, которые там жили, потом арестовали. Вся беда в чем? Один не оговаривал другого, а другой оговаривал. Вот так у меня 3 брата «туда» попали. Всех я их вытащил - писал Молотову и Кагановичу.

ТОВАРИЩ КАГАНОВИЧ


- Каганович - большой человек. Это он создал систему продвижения, подготовки партийных кадров. Организовал учет и контроль. Был очень самостоятельным -- всегда сам вопросы ставил и докладывал, не ждал, кто как выступит.
С юности он стремился освоить как следует русскую грамоту, русскую литературу. Он же заканчивал «хедер». Остальное - самообразование, самовоспитание. В тяжелой промышленности столько выдвинул отличных специалистов!
Недавно показывал ему фотографию, где мы с ним в поездке по Уралу с активом тамошней тяжелой промышленности, 1923 год. Он посмотрел, вздохнул и говорит. «Да, какие люди погибли...» А как он мог противостоять? Время такое было, что многие друг друга пытались оговорить. Конечно, без согласия наркома (а он после Орджоникидзе снова стал Наркомтяжпромом) не арестовывали. Но как он мог остановить?
А еще я ему часто говорил: «Ну как ты, Лазарь Моисеевич, Хрущева выдвинул, такого балабола, несерьезного человека?» Он мне в конце концов ответил: «Да что ты с Хрущевым, вон сколько тысяч я хороших людей выдвинул!»
Я их всех люблю - Молотова, Сталина, Кагановича. Ошибались все. Что поделаешь...
Записал Игорь КИНДАТС
рейтинг: 
  • Нравится
  • 4
Номер Столицы: 1991-30
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?