•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Большевистский Христос. Ленин как мифологический тип (окончание)

Большевистский Христос. Ленин как мифологический тип (окончание)

Начало в номере 29 за 1991 год.
В Симбирске у Ульяновых имелся домашний райский сад. Смутно цитируя книгу Бытия, сестра Мария благоговейно вздыхает: «В этих ягодных кустах, помню я, мелькала иногда фигура Владимира Ильича». Не обошлось, разумеется, без Евы. «Помню, - негодует Анна Ильинична, - как мы все были возмущены одной гостьей-девочкой, которая пыталась показать нам свою удаль тем, что с разбегу откусила от яблока и промчалась дальше». Откуда бедняжке знать, что хозяева из экономии едят только падалицы?
Крестник Белокрысенки - отрок законопослушный, исправно ходит к исповеди и не пропускает молебнов. Учебник «Элементарной логики» вгоняет его в пот, но Закон Божий он знает на ять. Недаром глубоко верующий человек, строгий директор гимназии Федор Михайлович Керенский хвалит этого, увы, нелюдимого отличника за примерную набожность.
Сведущ Володя и в мирских науках. Не обладая ни малейшими способностями к поэзии, он, если учитель прикажет, готов немедля «переводить Гомера правильным гекзаметром».
В его комнате монастырская опрятность. Крохоборским крысиным почерком - словам тесно, мыслям просторно - гимназист заполняет тетради, задумчиво косясь на стену; на пятнистые ягодицы географических полушарий - прообраз государственного герба СССР. Названия сочинений: «Лошадь и польза, приносимая ею человеку» (лошадей недолюбливает), «Зима и старость», «Горы, их красота и польза». В выпускном классе предметы углубляются: «В чем выражается истинная любовь к отечеству» (возможно, вспомнит об этом в 1917-м). Классная работа: «Заслуги духовенства в смутное время Русского государства». Молодец Ульянов. Пять с крестом.
Вещая тема смутного времени повторяется на выпускном экзамене. За два дня до смерти брата Володя пишет сочинение «Царь Борис Годунов», о том, можно ли молиться за царя-Ирода. Через три недели с блеском сдает Закон Божий. В числе ответов - «Причащение священнослужителей» и, словно нарочно, «Воскрешение Иисусом Христом Лазаря». Возмужав, Спаситель одолевает в прениях меньшевистских фарисеев и книжников; придет час, их станут обзывать бородатыми талмудистами. Памятуя о прототипе, он наставляет иереев: будьте «мудры, как змии - и кротки (с комитетами: бундом и Питером) - аки голуби». Из оппонентов он изгоняет беса, заставляя их предварительно, согласно авторитетному свидетельству Луначарского, «обнаруживать плохо спрятанные оппортунистические рожки». В глазах приверженцев Ленин олицетворяет животворную стихию революции, сметающую мертвые догмы. Ибо он пришел не нарушить, а исполнить Закон, и впустую негодуют социал-демократические меламеды. После Октября они столь же наивно возмущались ленинскими субботниками, позабыв о сказанном: «Не человек для субботы, а суббота для человека». Им и в голову не приходило, какая звезда воссияла над симбирскими стойлами. Тем паче не ведали они, что в ульяновском Святом семействе издавался когда-то детский рукописный журнал под пророческим заглавием «Субботник». Там-то Володя, между прочим, избрал себе изумительный псевдоним, первую партийную кличку - Кубышкин.
Любовь к возвышенному, Нагоркины проповеди. Как всякого пророка, его влекли к себе заоблачные высоты, их красота и польза. «Этот вид, - пролаял он раз, оторвавшись от писанины и окинув поощрительным взором Татры, - не только не рассеивает внимания, но помогает сосредоточиться».

Отсчет ступеней начинается с Казани, куда Володя с родней перебрался после смерти отца. Казанская сирота поселилась сначала на Первой горе, подалась оттуда на Ново-Комиссаровскую (да-да!) - в дом Соловьевой и, отбыв ссылку в Кокушкине, вернулась на исходную Первую гору, дом Орловой. Четверть века спустя орлиный полет завершается на Воробьевых горах.
А еще Владимир Ильич, блуждая в туманах, дважды взбирался на Бабью гору. И напрасно - у подножья его караулила Надежда Константиновна.
Настало, наконец, время потолковать о ней - о Надежде, обвенчавшейся с Избавителем.
Поди догадайся, что эта революционная игуменья, изъяснявшаяся слогом Макара Девушкина и носившая партийную кличку Рыба, не лишена лирического воображения... что под серой горжеткой, в груди, унылой, как восточно-европейская низменность, бьется... что и узилище не разлучило любящие сердца.
«Сношения с Владимиром Ильичем завязались быстро», - со сдержанной, тезисной нежностью отмечает Крупская, имея в виду не то, о чем думает сейчас читатель. Сношения сводились к распространению по епархиям ленинских скрижалей, начертанных молоком, - этот ручеек предвещал социалистические молочные реки. Живительную влагу узник добывал из самодельного хлебного сосуда (порой она оказывалась слишком жирной, а потому непригодной для конспирации; не знаю, поймут ли его заботы нынешние зэки): упреждая, стало быть, газетно-колхозное изобилие, свершалось первое советское чудо - претворение хлеба в слово.

Пути телеологизированного прогресса странно перекрещивались. На той странице медицинского трактата, между строк которой Ильич начал набрасывать проект программы РСДРП (повсеместное уничтожение капиталистической эксплуатации как залог грядущей победы пролетариата), говорилось об анатомических аномалиях и атавизмах и предсказывалось появление человека нового типа - с восемью шейными позвонками.
Майскими вечерами, в Шушенском, молодоженов охватывало сладостное, но бесплодное томленье. «После зимних морозов буйно пробуждалась весной природа, - доверительно сообщает Крупская, - сильна становилась власть ее. Закат. На громадной весенней луже в поле плавают дикие лебеди. Или - стоишь на опушке леса, бурлит речонка, токуют тетерева. Владимир Ильич идет в лес, просит подержать Женьку. Держишь ее, Женька дрожит от волнения, и чувствуешь, как тебя захватывает это бурное пробуждение природы». (Во избежание непристойных ассоциаций спешим уточнить: Женька - это собака Владимира Ильича.)

Супругов сближало не вульгарное плотское вожделение - сублимируя свои скудные половые ресурсы, Ленин расходовал их в борьбе с отзовистами и ликвидаторами. Общими были духовные и педагогические интересы. Единственная, донельзя лаконичная, фраза - «Вот-вот» - которую Ильич насилу выговаривал перед кончиной, - и та носила оттенок наставительности.

Короче, добропорядочное, освященное церковью, ульяновское сожительство следует признать вполне целомудренным: не брак, а брачный союз борьбы за освобождение рабочего класса. Эту на диво подобранную чету Бонч-Бруевич назвал «образцом настоящей социалистической семьи» - что, конечно же, верно, если принять во внимание бездетность.
Но разве эрос революции облекался только в узаконенные паспортом формы?
Юная российская демократия была проникнута стихией податливой женственности и тянулась к победителю. Начавшись 8 марта, с бабьих бунтов в очередях, Февральская революция закончилась капитуляцией женского батальона.
Небесный жених пожаловал в Россию на Пасху, и на вокзале его провели в Царскую комнату. До слуха толпы, возглашавшей осанну, доносился перезвон престольных колоколов.
Дальше развертывается сплошное евангелие, с вариациями и подозрительной перестановкой мотивов. В июле, спасаясь от заключения в Крестах, Ильич, аки Иисус, шествует по водам, пробираясь в Разлив. В газетах недоумевают, как Ленин изловчился прошмыгнуть за границу. Не иначе как на аэроплане или на подводной лодке, предоставленной Вильгельмом.
В октябре появляется у него собственный Петр-отступник, к тому же о двух головах: Каменев и Зиновьев, главарь красного Петрограда. На этом-то камне он и воздвигает свою церковь, покамест не подыщется более прочный фундамент.

Полюбуйтесь теперь сценой распятия, взятой нами из книжки евангелиста Бонч-Бруевича «Три покушения на В.И.Ленина». Исходя состраданием, обогащенным эротикой, управделами совнаркома лепечет: «Худенькое, обнаженное тело Владимира Ильича, беспомощно распластавшееся на кровати, - он лежал навзничь, чуть прикрытый, - склоненная немного набок голова, смертельно-бледное, скорбное лицо, капли крупного пота, выступившие на лбу, - все это было так ужасно, так безмерно больно...
А он, немощный и обнаженный, лежал тихо, спокойно, и из его уст не выходило ни одного звука, хотя всем было ясно, сколь тяжелы и ужасны его страдания».

Описывая чудо воскресения, Бонч-Бруевич многозначительно ссылается на слова эскулапа: «Только отмеченные судьбой могут избежать смерти после такого ранения, - сказал он мне полушепотом... -- Смертельная опасность миновала, как и почему - я не знаю. Здесь все крайне загадочно и непонятно... Ранение безусловно смертельное, таких случаев я не видел и не слышал».
Каплан на рисунках изображали только в профиль, как беса либо Иуду на иконах. Скоро, скоро ее потеснит Иудушка-Троцкий.
После января 1920 г., украшенного ленинским юбилеем, и особенно после января 1924 г. житие вождя совсем уж бесцеремонно стилизуют под Святое писание. Горьковский «Человек с большой буквы» и «самый человечный человек» Маяковского - партийные псевдонимы Сына Человеческого. В поэму о Ленине Маяковский включает скрытые цитаты из Библии, соотносимые христианским сознанием с личностью Иисуса. Обиходный тон задают красные псалмопевцы типа С.Минина - правда, бывшего семинариста. «С креста ты снимал пригвожденных рабов, лечил их кровавые раны».
Неутомимый Бонч-Бруевич изобретает ослепительную по величественному идиотизму «африканскую легенду» о Ленине: «Там, где идет он, все одухотворяется новой жизнью: зима сменяется весной, ледяные покровы (это в Африке-то!) тают, снег орошает землю, и под его ногами вырастают и расцветают прекрасные благоуханные цветы, и путь его обрамляется цветущими широколистными лилиями... И измученные народы востока и дальнего юга ждут пришествия нового избавителя».
Я вовсе не хочу сказать, будто Ленин был пародией на Христа - скорее, бесталанной карикатурой на антихриста. Судьба предварила его рождение Пасхой, а смерть - Рождеством; похороны же пришлись на воскресение. Новый Завет наизнанку.

Умирал он чрезвычайно обстоятельно, подробно, с медицинскими злоключениями, искупая, быть может, свою тупоумную чиновничью жестокость. К слову, его владычество зачастую было пострашнее сталинского - при нем ставили к стенке за то же, за что при Сталине сажали, - хотя находятся люди, именующие первые, еще неуклюжие пробы топора и юношескую безалаберность исполнителей - ленинским либерализмом.
Какие думы копошились в его догнивавшем мозгу? Все катилось к черту, новый режим выглядел бездарнее царского, в казенном механизме застопорилась какая-то цюрупа. Усилить контроль, наладить отчетность. Почаще сажать, а главное - расстреливать, расстреливать и расстреливать. Вот-вот.
Сколоченная им партия разваливалась, горланили еретики. Вспомнил ли он хоть раз тему последнего гимназического сочинения, писанного им в выпускном классе, - «Происхождение и причины распространения раскола»?
Переругавшись с соратниками, за вечерним чаем предсовнаркома по-стариковски отводил душу, калякая с кухаркой - она так и не научилась управлять государством.
На кого он мог положиться? Вроде, неплох был Сталин, да среди коммунистов он резонно считался грубияном, подобно тому, как Мендель Крик считался грубияном среди биндюжников.

Ленинское «завещание» по жанру напоминает предсмертный монолог Иакова, с той разницей, что вместо благословений у Ильича одни проклятья. Чего, спрашивается, стоит партия, лучший теоретик которой - Бухарин - «никогда не учился»? Иные обвинения изложены совершенно невнятно - убеждает не содержание, а хмурый брюзжащий тон. Сварливый пассажир запломбированного вагона знал цену своим попутчикам.


Его смерть означила конец революции. Он умер 21 января - ровно за 149 лет до того, 21 января 1775 года, в Москве был казнен Емельян Пугачев.
Набив из Ленина чучело, преемники хозяйственно приспособили его для культовых надобностей. Живой, он давно стал им помехой, мертвый - сгодился.
Если вдуматься, создание мавзолея находилось в парадоксальной преемственности связи с набожным материализмом Ильича. По складу своего мышления, во многом предопределенного отечественной традицией, он питал враждебность к неприкладным знаковым системам - шелухе слов, фразерству, обрядности. Настойчиво докапываясь до непосредственной, телесно-убедительной истины, он ухитрялся познавать кантовскую вещь в себе, отождествляя ее с обычными, доступными чувственному восприятию - обонянию, осязанию - вещами. Он, собственно, прозревал натуру сквозь знаковые заслоны. Его Открытое письмо к ученому соседу - бездарнейший, потешающий философов и физиков «Материализм и эмпириокритицизм» - примечательно именно яростной антисемиотичностью: в Махе Ильича бесила праздная знаковость, прикрывающая коварные идеалистические пустоты. Он и капитализм-то, если угодно, рассматривал как жульническую манипуляцию символами, с помощью которых единственно подлинные, материальные блага отчуждаются от их материального же производителя -* рабочего класса. Из того же антисемиотического источника происходит его выигрышная полемическая манера «срывать все и всяческие маски», психологически и впрямь родственная толстовскому приему остранения, но обретшая куда более весомое, административно-полицейское, развитие. На деле семиотика мстила за себя, возвращаясь с черного хода. В юности атеист Ульянов соблюдал православные обряды, так сказать, из стихийно-материалистических побуждений: демонстрируя почтение к религиозным символам, он подчинялся внешним условиям, уступал силе вещей - и эмблемы прикидывались реальностью. Здесь-то и таился подвох. Ибо отвергая в принципе символы, Ленин всегда почитал индексы, телесную номенклатуру действительности, ее однородные фрагменты, ясно указующие на целое. Он руководствовался логикой причащения.

Культ вещей обманул его. Административное правдоискательство - маниакальное стремление все контролировать, самолично прощупывая меру усердия подданных, - оборачивалось такой же фикцией, как объективная реальность, данная в ощущениях, или как диктатура пролетариата (за все годы существования ленинского ЦК в его составе побывал чуть ли не один- единственный рабочий, к счастью, «парень хороший» Малиновский). Жизнь отгораживалась от него бессмысленной громадой отчетов -- набальзамированным трупом истины. И, уходя из жизни, Ленин застывал ее мертвым слепком - лампочкой Ильича, ленинским трактором, бюстом в губкоме.
Напрасно Троцкий, отличавшийся непостижимым умением ставить точки над ы, пустил в спиритуалистическое обращение модное словечко «ленинизм». С первых же дней восторжествовало здоровое материалистическое благочестие. В воззвании от 22 января 1924 г. ЦК РКП(б) творчески развивал тему причащения, затронутую некогда Ульяновым-гимназистом: «Каждый член нашей партии - есть частичка Ленина. Вся наша коммунистическая семья - есть коллективное воплощение Ленина». Редактор «Рабочей мысли» уведомлял тов. Дзержинского: «Рабочие у нас говорят - ударишься в оппозицию, пойдешь к склепу Ленина и - сразу станешь на верный путь».

А кто не мечтал о воскрешении вождя! «Я хочу, - радовала сотрудников музея Ленина пролетарская девочка Манетова, - я хочу, чтобы наша вся семья погибла, а он был чтобы здоров и жив». (Заимствую обе последние цитаты из еженедельника «Читатель и писатель» от 21.1.28.)
Да неужто он вправду умер? Он лежал в хрустальном гробу такой ладный, свежий, добротный, что казалось, вот-вот встанет. И он - встал.

В 1925 г. его замогильные блуждания заприметили иваново-вознесенские мужички: «Ленин жив лежит на Москве-реке, под кремлевской стеной белокаменной. И когда на заводе винтик спортится али, скажем, у нас земля сушится, поднимает он свою голову и идет на завод, винтик клепает, а к полям сухим гонит пыль. Он по проволоке иногда кричит, меж людьми появляется. Тот, кому довелось слышать речи его, тот навеки пойдет путем правильным».
Но удивительное дело: в этих сюжетах, восходящих, казалось бы, к народным легендам об Иисусе, Ленин выступает в роли демонического ночного персонажа. То Бог делает Владимира Ильича спутником волчьего солнышка: «Когда на небе месяц моложавит, серпом висит, Ленин - вьюноша, парень кровь с молоком, а как только полнеть начнет месяц и делается круглым, как краюха хлеба, Ленин стареет, становится дедушкой...»
То он, выбираясь из могилы, ровно упырь, шляется по ночам: «Положили Ленина в амбаришко, марзолей называется, и стражу у дверей приставили. Проходит день, два... неделя, месяц - надоело Ленину лежать под стеклом.
Вот один раз ночью выходит он потихоньку задней дверью от марзолея и прямо в Кремль, в главный дворец, где всякие заседания комиссарские...
Вышел Ленин... радостный, в марзолее лег успокоенный, спит вот уже много дней после своих странствований.
Теперь уже наверно скоро проснется.
Вот радость-то будет».


Легко, вероятно, разглядеть в загробной лениниане зародыши будущих анекдотов о Ленине, которые по собственной своей структуре, подчеркнем, ничуть не смешны - безотказный комизм им придает самая личность героя.
Надвигающаяся эпоха нуждалась в ином кумире, лишенном шутовской подоплеки и неуместной раздвоенности. То, что воспринималось как детская болезнь ленинизма в коммунизме - прямота, усердие, бытовая непритязательность, - было в Ленине шаржированным наследием старой служивой России. За вычетом этих черт его культ оказался простой репетицией сталинского, отвечающего религиозному мироощущению 30-х годов с их преклонением перед зримой вещественностью стали, зарплаты и государственной мощи. Ни в жанровом, ни в этнографическом отношении сталинская агиография не привнесла ничего нового: до всяких там Джамбулов и Сулейманов Стальских фольклор о Ленине по манию начальства перемещался на восток; наряду с русской былиной «Ильич-богатырь» и «Покойнишным воем по Ленину» расползаются узбекская (Владимир Ильич в чертогах аллаха), киргизская, бурятская, чукотская («Большой Иличич ушел в большую туманную тундру, но оттуда он говорит своим людям»), азербайджанская ленинианы.
Посмертные странствования завершились инкарнацией. Того, кто умер в Горках, заменил уроженец Гори: Сталин стал «Лениным сегодня». На месте багрового государства воздвигалось нынешнее - Позолоченная Орда.

Судьбы Ульянова и Джугашвили соотносятся по принципу дополнительности, и мистиков заинтригуют, возможно, некоторые, на мой взгляд, курьезные совпадения. Роковое письмо к Троцкому (извещающее о победе над Сталиным в вопросе о монополии внешней торговли) Ленин продиктовал Крупской 21 декабря, в день рождения Сосо. На следующий день разъяренный
Сталин по телефону наорал на Крупскую. Той же ночью у Ленина отнялась правая рука и нога. Под утро он начал составлять «Завещание», которое еще предстояло дополнить следующими словами: «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть... Я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места».

5 марта - дата будущей смерти И.В. - В.И. предъявил Сталину ультиматум, требуя извиниться перед Крупской и угрожая разрывом отношений; одновременно он продиктовал письмо к Троцкому с просьбой выступить против Сталина «по грузинскому делу». Через три дня Ленина разбил паралич. Это случилось 9 марта 1923 г. В тот же именно день спустя 30 лет труп Сталина уложили в мавзолей, бок о бок с ленинским.

Ни в чем с такой символической силой не выразилось двуединство Ульянова и Джугашвили, как в тождественности обстоятельств, сопутствовавших их смертям. Оба отказываются от лекарств, прогоняют врачей; оба окружены врагами и умирают в полной изоляции (Ленина сторожит Сталин, Сталина - Берия). Диагнозы разные (у Ильича - сухотка), но и того и другого калечит правосторонний паралич; в обоих случаях непосредственная причина гибели - поражение мозга. Наконец, после обеих смертей ЦК публикует идентичные по смыслу заявления - гарантии коллективного руководства. Кончина Сталина оказалась плагиатом, и едва выяснилось, что в мавзолее достаточно одного покойника, последнего ленинского двойника вытряхнули из святилища.
Если сущность советского режима - смерть, прах и ложь, то я не знаю более точного символа коммунизма, чем напомаженный мертвец в самой сердцевине рабье- мещанского царства. И когда я думаю об этом, мои воспоминания об СССР сжимаются в омерзительный образ: отрубленная голова над трибуной Дворца съездов и штандарты всех вампирьих тонов - от венозного до сукровицы. Что там еще? Кубышка мавзолея, стена, поделенная на камеры с навозными шариками - урнами вождей, да поодаль собаки играют комсомольскую свадьбу.
Ленин не был пророком, и дар прозрения посетил его лишь однажды.

«В Лондоне, - рассказывает Горький, - выдался свободный вечер, пошли небольшой компанией в «мюзик- холл» - демократический театрик». Здесь, в демократическом соседстве вышибал и сутенеров, Владимир Ильич «смеялся, глядя на клоунов, эксцентриков, равнодушно смотрел на все остальное и особенно внимательно на рубку леса рабочими Британской Колумбии. Маленькая сцена изображала лесной лагерь, перед нею, на земле, двое здоровых молодцов перерубали в течение минуты ствол дерева объемом около метра.
- Ну, это, конечно, для публики, на самом деле они не могут работать с такой быстротой, - сказал Ильич... (Он заговорил об анархии производства при капиталистическом строе, о громадном проценте сырья, которое расходуется бесплодно, и кончил сожалением, что до сей поры никто не догадался написать книгу на эту тему. Для меня было что-то неясное в этой мысли, но спросить Владимира Ильича я не успел...)»
Это было видение лесоповала.
Михаил ВАЙСКОПФ
рейтинг: 
  • Нравится
  • 1
Номер Столицы: 1991-30
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?