•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Константин Райкин: «Самое страшное - когда меня не надо, а я есть»

Константин Райкин

Он - Райкин. Он вырос, множа комментарии к своим отношениям с «Паганини эстрады». Ставши взрослым, он стал давать их публично - и когда, эксплуатируя вдумчивое юннатское отрочество, уморительно изображал обитателей зоопарка, и на сцене «Современника», и когда с почти роковой неизбежностью оказался в театре отца, и когда после смерти своего гениального партнера по спектаклю «Мир дому твоему» стал худруком «Сатирикона» - «театра, основанного в 1939 г. Аркадием Райкиным», как указывается на стрелках у дороги.
Он по-прежнему «человек без костей»: в «Служанках» по Жану Жене - подавляюще красивом и экспрессивном спектакле, с которого в 1987 г. начался новый «Сатирикон», - его коренастая фигурка с бешеным опережением мечется среди упругих атлетов, его воспитанников. Его невозможно настичь: он, по собственному выражению, «самый играющий худрук», вне сцены живет на бегу...


Константин Райкин

- Было время, когда вы всячески подчеркивали свою независимость от отца. Затем, по приходе в его театр, заговорили о логике преемственности. А как теперь? Вы полагаете, что нынешний «Сатирикон» продолжает дело Аркадия Райкина?
- Продолжать его дело, вообще говоря, невозможно. Это же был его театр. Он сам, собственно, и был театром. С его уходом этот театр должен был кончиться, и он кончился. Другой разговор, что в некотором смысле любой человек, выходящий на эстраду с сатирическим монологом, продолжает дело Аркадия Райкина
Продолжать же его дело в области театра, а не эстрады - куда более сложно. Ведь, понимаете, коллектив театральный не может жить полноценной жизнью на миниатюрах юмористов. Если речь идет о коллективе, а не о группе подыгрывающих, тогда люди должны пройти огромные круги драматургии, круги школы: артист, который не играл Достоевского, Чехова Гоголя, Шварца Булгакова - неполноценный! А папу очень заботило как раз, чтобы это дело его продолжилось. Мы с ним долго обсуждали репертуар, который будет в театре, скажем так, за пределами его жизни - он ведь чувствовал, что скоро уйдет. А после его ухода в наш театр все-таки ходили за определенным: это эстрада Аркадий Райкин... А мы раз - и первый же спектакль, который показали, - «Служанки». Все другое. Но теперь мы, кажется, сломали хребет стереотипу, приучили к себе. И зрителя сохранили - мы очень посещаемый театр. А театр, как никакой другой вид искусства нуждается в успехе. Литература совершенно не обязана быть успешной вот сейчас: могут быть великие произведения, которые поймут через 50 дет или там через 100. То же в живописи... А театр не имеет права сильно опережать свое время. В этом смысле театр, кстати, более плебейское искусство - в хорошем смысле. Либо тебя сейчас понимают - сейчас же! - либо никогда ббльше не поймут, и все - никто тебя не оценит. Опережать время надо. Но... не намного.

- Чтобы зритель успел добежать?
- Ну конечно! Чтобы не рвалась эта ниточка Я не люблю разговоров: коммерческий театр - некоммерческий... Некоммерческий - это что, куда не ходят зрители? Я понимаю, что и со зрителем сегодня дела обстоят неважно. Тому, что театры пустуют, есть масса причин - и «за окном», и внутри нашего современного театра Не умеет, не может угнаться за временем, отстает. Пытается быть социально острым - не нужно никому это сегодня, не этого от театра ждут сейчас. Сердечности ждут, пронзительности, человечности, разговора о душе, искусства ждут - по этому соскучились!
Надо обязательно быть атакующим театром. Надо атаковать - добром, красотой, формой, праздничностью, надо зрителя выводить из состояния стресса - может, стрессовым же чем-то... Ну, в худшем случае чем-то удивить надо. В лучшем - потрясти.
Мне иногда кажется, сейчас «как» важней, чем «что». Вот у нас идет в театре такая «безделуха» - «Багдадский вор» на музыку Тухманова и слова Энтина. И я совершенно не стесняюсь ее. Ведь зритель в театр идет в каком-то смысле за радостью - он не только умнеть ходит, он идет поглупеть, ребенком стать, разъехаться в улыбке... Понимаете?

- Но по телевизору показывают достаточно бездумных развлекательных программ. Может быть у театра все же иные задачи?
- В этих клипах и тому подобном - в них очень много агрессии, много злого начала, такого необузданного самолюбия А мы не агрессивный театр.

- В свете вашего теперешнего стремления к зрелищности вы, вероятно, совсем позабыли о былом вашем увлечении идеями «бедного театра» Ежи Гротовского, который, как известно, дошел в своих поисках до полного отрицания необходимости зрителя в его театре.
- Я прошел эту школу, для меня невероятно важную, это всегда будет во мне - моя лучшая роль связана именно с «бедным театром». Но... Я к этому уже не вернусь. Для меня театр без зрителя бессмыслен. И когда я слышу, как артисты говорят, что они любят больше репетировать, чем играть, для меня это тоже бессмысленно. Хотя это говорила, скажем, Ф.Г. Раневская Откровенно говоря, я считаю, что она лукавила. Кокетничала. Ведь, вообще говоря, в чем смысл нашей профессии? Играть, ощущать понимание и власть над людьми через искусство. Не через силу, не через политические какие-то давления, а через полюбовную отдачу в рабство! Они любят тебя, ты - их, и вот момент экстаза понимания, чувствования друг друга... это замечательно! Подготовка тоже.» такой... период работы... Но, знаете, если мне кто-то скажет, что он только вот оргазма не любит - нравится ему движение это самое, а оргазма он терпеть не может, то это противоестественно... А ради чего это все делать-то?

- Вы считаете себя режиссером?
- Не сказал бы. Я актер. Хотя и занимался режиссурой. Просто я могу, как мне кажется, руководить делом. Командовать не доставляет мне удовольствия, но лучше, чем я, делом не может сейчас руководить никто из тех, кого я, скажем так, знаю в этом театре. А режиссеров мы приглашаем. Вот недавно мой близкий друг Леня Трушкин поставил спектакль «Там же, тогда же...» по пьесе американца Б.Слэйда, где я играю вместе с Таней Васильевой и Сережей Гинзбургом. Это спектакль Театра Антона Чехова, которым руководит Трушкин, но идет он у нас. А в будущем сезоне, если все будет в порядке, Трушкин поставит «Сирано де Бержерака» - это уже будет совместная постановка наших театров.
У нас в театре сейчас собралась группа людей, которые друг друга понимают, - не все, а именно группа. Как кулак. Я думаю, что вообще неправильно иметь постоянную труппу - должен быть только такой небольшой костяк, а остальные пусть приходят, пробуют, уходят. Постепенно таким образом намывается этот остров.

- Вашей популярности не убывает оттого, что вы редко соглашаетесь сниматься в кино? Кроме неудавшейся, по вашему же мнению, «Лисистраты», вы за последние годы ничем не порадовали кинозрителей.
- Убывает, убывает. Но это не самое главное. Надо быть известным, но не мозолить же глаза все время... Пусть лучше кто-то соскучится по мне, если такие есть.
А «Лисистрата» действительно не получилась у хорошего, в общем-то, режиссера Я же до сих пор получаю письма типа «Вас надо поставить к стенке! Вы позорите имя своего отца! Он бы никогда не позволил себе бегать голышом». Интересно, кто это может ответить за отца, позволил бы он или не позволил себе бегать голышом? И потом, имя его я не могу опозорить, а если и позорю кого-то, то - себя.
Кино, вообще, это не главное для меня. Хотя сейчас я снялся в «Тени» у Миши Козакова, сыграл и Ученого, и Тень. Серьезная работа Посмотрим...

- Склоняясь к «чистому искусству», вы продолжаете выступать в театре со своей сольной программой «Давай, артист!», где постоянно обращаетесь к залу с, так сказать, публицистическим словом. Вы полагаете, что артист вправе быть учителем жизни, высказывать со сцены свои политические убеждения?
- Не каждый. Но я себе так разговаривать позволяю. Мне это подсказывает зрительский отклик - у меня есть опыт подобного рода встреч. Я там начинаю просто с юмора, с такого чистого актерства, обезьянничанья, показываю чисто внешние человеческие ухватки. Я начинаю с этого, чтобы мне поверили зрители. А когда ко мне уже проникаются симпатией и доверием - тогда можно повести разговор о чем-то серьезном, о том, что мне кажется важным сейчас сказать. Причем это не должно быть сложным... Я ни в коем случае не хочу сказать, что для меня это полноценная актерская работа, нет, это такая прослойка между ролями, некое качество, которого нет в других ролях, потому что я каждый раз что-то иначе говорю, могу вдруг резко отреагировать на то, что сейчас в зале произошло... Сегодня в стране и сегодня в зале, понимаете? Это особого рода пребывание на сцене - от себя. Обостренное очень.
Что касается политических убеждений, то высказывать их, в целом, не мое, конечно, дело. Революционности и остроты в моих взглядах не более, чем у любого здравомыслящего человека. Я считаю, что история социализма - это история, которая уже себя разоблачила
У меня есть такой грех - я был членом коммунистической партии. Вышел из нее года полтора-два назад, а вступил в 1985 г. Давно меня призывали в эти ряды, еще в «Современнике», но тогда я просто не мог на это пойти. Потом уже, когда я стал понимать, что мне «Сатирикон» надо будет попытаться взять в свои руки, я решил в эту игру сыграть, потому что сознавал, что молодому еврею, да еще и беспартийному, не позволят этого сделать.
Тем более на меня повлияло то, что тогда настали такие обнадеживающие времена, - и я на это пошел. Правда, очень мучительно - я ведь понимал, что подписываюсь под всеми теми безобразиями, о которых я тогда уже знал... Потом уж, когда я понял, что это дело совсем проиграно, бессмысленно, ну и когда это не было уже связано с каким-то риском (не без этого, конечно).
Не люблю разговоров об «избранности» нашей страны, ее особой миссии, «богоносности» и т.п. - считаю их нескромными и тем же фашизмом в результате. «Мы особая страна. Для нас неприемлемы чужие законы»... Глупость! Любая страна особая в некотором смысле, но есть законы, общие для всех. Любовь к родине считаю естественной, но она складывается из конкретных Любовей: к маме, к родному дому, к близким - и не надо ее путать с любовью к партии, к строю - это совершенно разные вещи, а сейчас и противоположные.

- Мне кажется, ваши убеждения разделяются сейчас большинством людей этой страны.
- Конечно! Я совершенно не оригинален.

- То есть вы и здесь «не опережаете время».
- Не опережаю, совсем не опережаю. Знаете, если б я такое сказал со сцены 3-4-5 лет назад - меня бы не поняли, просто потому, что испугались бы.

- В общем, вы - не борец за правду в терновом венце, а артист, для которого при любом строе важно состояться именно в этом качестве?
- Ну, «при любом строе» - это, может быть, как-то слишком сильно сказано... Я не могу играть, грубо говоря, в фашистском спектакле, спектакле, который сеет, с моей советски: был октябренком-пионером-комсомольцем, был закручен, так сказать, на все гайки идеологии - не тупо так, но всерьез. Я хорошо учился, потому что мне было объяснено, что единственное, чем я на этом этапе могу помочь своей стране, - это хорошо учиться. Это потом уже я стал чего- то сам понимать, что-то папа мне стал говорить...
Папа был честным человеком - в пределах своего понимания, он был все-таки сыном своего времени. Не надо делать из него какого-то революционера, диссидента - не был он им. Он был другой. И сила его была в другом. Вот меня спрашивают в разных странах: «Что этот строй дал вашему отцу?» Я думаю, что этот строй, кроме инфарктов, ему не дал ничего? Пищу для работы, для миниатюр? - он бы ее нашел и в капиталистическом мире... Был бы там героем капиталистического труда, какая разница, это все это. Ну, вероятно, в чем-то надо не принимать участия, в чем-то, что тебе претит... не знаю...
Понимаете, если уж так не нравится вообще все, что здесь происходит, тогда надо уехать. Но там ведь другая пьеса - в ней нет такой роли «Костя Райкин». А в этой жизни я играю одну из главных ролей, я здесь нужен. Родина там, где ты нужен, - вот это точно. Вот Миша Козаков поехал по контракту в Израиль. Я думаю, что он вернется. Он привык к определенной степени своей нужности. Я думаю, что он там будет нужен меньше, чем здесь.
Самое страшное ощущение, которое преследует меня с детства, в разных ситуациях - начиная от житейских мелочей и кончая глобальным восприятием себя в жизни, - это вот когда меня не надо, а я есть. Ну как объяснить... Вот, скажем, двое разговаривают, а ты сидишь третьим - очень важно вовремя почувствовать, что сейчас тебе не точки зрения, зло. Но при этом я четко понимаю, что дело артиста - играть на сцене.
Вот понимаете - Сахаров взял и пожертвовал всем. Но его случай уникальный. Такой человек, судьба такая! Я не уверен, что закон такой судьбы должен быть обязателен для всех. Есть, понимаете, Сахаров...

- А есть Райкин...
- Совершенно верно. Это ведь непросто все. Я был, например, ребенком, воспитанным очень по- условности... Там бы он был всемирно известным артистом. А так - остался, к сожалению, всерьез известен только в этой стране.
Я повторяю: артист должен играть на сцене. Вот пример: мне кажется, что телевидение Кравченко бойкотировать не надо было. Тогда, видите ли, нужно бойкотировать и Горбачева: Кравченко ведь его человек. Бойкотируй тогда Горбачева и не выходи на свою работу. Можешь? Не можешь, наверное. Да и глупость нужно быть здесь. Я очень остро это чувствую, а некоторые люди лишены этого совсем. Вот начальник или ведущий ученый какой-нибудь - ему уже надо уйти с этого поста, а он все есть и есть. Я думаю: неужели меня тоже не минует эта чаша? Неужели и я не пойму? Неужели...
Беседу вел Михаил СМОЛЯНИЦКИЙ
Фото В. Некрасова

Константин Райкин
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1991-29
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?