•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

«Эвита» и сюита

Прихожу домой — звонок. Редакция высылает на задание. Это ее любимый жанр. Задание: «Пойди в „Киномир", где звуковая система dolby surround, посмотри „Эвиту" с музыкальной точки зрения».
«Эвиту» с музыкальной точки зрения... Я задумалась.
В поисках выхода из задумчивой ситуации звоню музыкальному специалисту Дмитрию Ухову. Он говорит: «Время музыки кончилось». Огорошил, расстроил, почти убил. Нет, я, конечно, и раньше об этом догадывалась, но чтоб так... Ушло время. Истаяло вдали, где симфонические поэмы сменяются колыбельными, где спят усталые игрушки и Чайльд Гарольд над златом чахнет. Где образы воды. Но за самой водой надо ходить в тридесятое царство. То время осталось в сказке. Сегодня мифы другие.
И вот на экране — беременная Мадонна и небеременный Бандерас.
(Голоса обоих заставляют вспомнить, что время музыки кончилось, — о, Ухов, Ухов!) И человеческие массы. Движутся в разных направлениях, волнуются, существуют разным образом оформленные: в парады, процессии и в столь же совершенно выстроенные толпы. Режиссер Алан Паркер вообще большой мастер по части масс. В «Стене» они у него были такие красивые, особенно когда шли строем или пропускались через мясорубку (что тоже своего рода образ строя).


Кино вышибает слезу с первого кадра. Нет, с первого звука очень качественной, профессионально-крепкой партитуры, железно-логичной, жестко и ладно аранжированной. Она звучит как ария lamento (почтенный итальянский жанр, построенный на интонациях плача). Она вышибает, а я держусь. Понимаю: если посмотреть это в обычном кинотеатре или на видео, послушать на CD, все будет сереньким, голоса бледненькими, а музыка скудненькой. Но тут долби сэрраунд. Время музыки кончилось, зато долби — вокруг.
Особо выдающейся музыки в мюзикле Эндрю Ллойда Уэббера «Эвита» нет и не было. Это в «Иисусе Христе» было 15 мелодий на 15 арий. Здесь только две. Одна, кстати, до боли похожая на •Yesterday.
Но при этом бродвейский мюзикл «Эвита» намного обогнал «Суперзвезду» по популярности. Потому как мурлыкать «Не плачь по мне, Аргентина» можно всегда, а чтоб напевать «Нагорную проповедь», нужно особое состояние души.
Ясно, что Эва Перон лишь один из образов Мадонны, и не наоборот.
Что, интересно, думала массовка под балкончиком президентского дворца, глядя на Эвиту — Мадонну и рыдая? Мадонна в роли Эвиты носит шубы из натурального меха, что вызвало эмоциональнейшее возмущение героической защитницы зверей Брижит Бардо. Но кто же все-таки носит шубы — Эвита или Мадонна? Дурацкий вопрос, ведь это одно и то же лицо.
Бандерас — комментатор, Че Гевара, либреттист (так называлась эта роль в «страстях» у Баха). Это тот же Иуда из «Иисуса». А массовка — всегда массовка.
Эва — миф на пустом месте, и Мадонна — миф на пустом месте. А «Эвита » уж тем более миф в квадрате на пустом месте. Все равняется всему, и эта простота захватывает. И долби вокруг. Вот и вся «Эвита».
Теперь о сюите, как и было обещано в заголовке. Дирижеру Валерию Гергиеву вручали премию имени Шостаковича в Большом зале консерватории. Премию учредил два года назад Фонд имени Юрия Башмета (первым лауреатом, обладателем статуэтки работы Эрнста Неизвестного и 25 тысяч долларов стал Гидон Кремер). Вручение в Большом зале консерватории проходило долго и обстоятельно.
Из уст Башмета и Гергиева кокетливо звучало, по сути, следующее: «Вы гений». — «Нет, вы». — «Ну уж нет, вы, хотя и я тоже». — «Нет, только после вас». Слова плыли, как кораблики, и меня укачало. Что-то похожее одновременно на Шуберта и «Спокойной ночи, малыши», на Чайковского и «Колыбельную Клары». Гергиев говорил о событийности, которой должна быть наполнена родная музыкальная жизнь. В его исполнении это было почти как культовое «шоу мает гоу он».
Валерий Гергиев — художественный руководитель и главный дирижер интригующе амбициозной Мариинки — отвечает за событийность питерскую. Башмет — за московскую. Гергиев мечтает о союзе с Москвой (особенно с Большим театром, который пока не отвечает ему взаимностью). Башмет — о мировом уровне престижа своей премии (кандидатов на ее получение отбирают 10 экспертов. Потом приходит Башмет и все решает по-своему). Вручение Гергиеву башметовской премии — это событийность в квадрате.
А публика собралась на музыку. Публике хотелось услышать дуэт редкостной красоты — знаменитый альтист плюс знаменитый дирижер, который в Москве практически и не бывает.
Я долго свисала с последнего ряда забитого до отказа первого амфитеатра Большого зала консерватории, тщетно пытаясь растрогаться от слов неизвестного мне государственного деятеля из Осетии, от выноса статуэтки, от того, как Калягин зачитывал текст буклета (его можно было недорого купить в фойе и сверить, если очень хочется).
Думать о музыке было трудно. Стала размышлять о хорошей и нужной профессии моего папы — инженера по вентиляции и отоплению. И о том, что, если Большой зал консерватории закроют на реконструкцию, в Москве не останется ни единого пристойного большого концертного зала. Искомая событийность музыкальной жизни столицы окажется под вопросом. А если не закроют, я найду тот баллон с московским воздухом, с которым мой коллега по журналу «Столица» Валерий Панюшкин ездил за границу, и не позволю вывозить его за рубеж. Есть места, где он нужнее.
Через тягостный час все же начали играть музыку.
Да, Гергиев дирижировал Большим симфоническим. Да, Башмет солировал. Но перед этим последний предупредил (дословно): «Играть, наверное, будем плохо».
Нет, было не так уж плохо. Откровенно нехорошо звучала только хваленая (Башметом) оркестровая медь. Остальное навевало раздумья о соотношении таланта и репетиционного времени.
«Гарольд в Италии» растекся масштабной мыслию по древу.
Еще более грандиозно прозвучали «Кол Нидрей» Бруха и Пятая симфония Шостаковича. Но слишком велико было действо в целом: не до деталей.
Уже казалось: лучше либо музыка, либо премия. Но если сыграть только музыку, о премии можно и не узнать. А если только сделать красивую и трогательную церемонию вручения, скажут: шоу отодвинуло музыку на задний план. Со всей неразрешимостью проблемы событие звучало уже, как безразмерная симфоническая поэма в позднеромантическом духе.
Романтика, мифология, событийность. Сами по себе эти слова звучат, как красивая патетическая оратория. Музыка воплощается теперь не только с помощью нот. Говорите, время музыки кончилось? Нет, она просто мает гоу он.
ЮЛИЯ БЕДЕРОВА Журнал «Столица», номер 2 за 1997 год
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1997-02
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?