•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Чему Москва верит?

Чему Москва верит?Говорят, Москва слезам не верит. А чему тогда верит? Мы вот что решили выяснить: чем на данном этапе исторического развития вообще можно пронять москвича? Что, собственно, сегодня вызывает у него чувство сострадания и острое желание бескорыстно помочь ближнему? Московская душа — потемки. Мы это даже на редколлегии обсудили, хотя и не пришли к единому мнению — насчет того, чему Москва верит. Версий, впрочем, было достаточно. Голубоглазый шакал пера Андрей Колесников сказал, что Москва верит раскаянию, и при этом почему-то густо покраснел. Недавно ушедший в религию Охлобыстин, кричал: «Вера! Вера! Вот что...» А Катя Гончаренко попросила не забыть про любовь к животным и ближним, причем почему-то «в нестандарных положениях». В общем, в результате у нас получился небольшой список. Вот какой: 1) нестандартные (правдивые) положения и ситуации; 2) любовь к животным; 3) любовь к ближним; 4) задушевность всякая; 5) раскаяние. Нам это было настолько интересно, что на списке мы не остановились, а решили его проверить. Проверять договорились так: отправить своих людей на паперть. Сформировали огневую бригаду образцово-показательных нищих из привлекательной журналистки Демьяновой, седого Арифджанова в очках и зататуированного до спазмов головного мозга платформенного лирика Охлобыстина. Руководить этими будущими отбросами общества поручили мусульманину Арифджанову — в силу его природных замашек разжалованного помощника секретаря районной партийной ячейки. Выдали ему список и наказали от списка не отступать. Ну и как вы думаете, сколько материальной пользы можно извлечь из двух журналистов и одного киносценариста? Ладно... Не денег же нам, в конце концов, было надобно. Процесс — вот что самое интересное.

Формальности
Я начал с того, что, строго предупредив вверенный мне персонал о материальной ответственности, раздал фломастеры четырех цветов, дамскую фетровую шляпу и блюдечко из крашеного фаянса.
Потом осмотрел Ольгу (остался доволен), поддержал словом Ивана, пожал руку охраннику Юре и внушил уверенность фотографу Азарову.
Затем еще раз осмотрел Ольгу (опять остался доволен) и дал установку: «Сами вы неместные, денег нет, пишите слезливый плакат и приступайте!»
— А на чем писать? — привередничал Охлобыстин.
Но я к этому был готов.
— Картонный ящик сам найдешь. Порвешь и пиши. Так будет реалистичнее.
Окинув взглядом место действия пять минут спустя, я понял, что могу собой гордиться. Оля подняла свеженаписанный плакат, Ваня, сопя, елозил фломастером по картонке. Азаров начал фотографировать. Юра — охранять.

Проба пера
Реакция города Москвы тоже не заставила себя ждать. Рядом с Олей уже стоял милицейский прапорщик и, старательно шевеля губами, читал плакат у нее в руках: «Мой папа захвачен заложником в Перу. Подайте на один билет в Лиму и два — обратно».
— А Лима это что? — справедливо спросил прапорщик у Оли.
— Это город в Перу, столица, — ответила грамотная студентка филфака.
— Совсем больная, — сочувственно вздохнул прапорщик. — Кто ж на Перу просит? На Перу не дадут. На Читу дадут.
— Но у меня папа в Перу, — не сдавалась Оля.
— А вы вот что, гражданка, — прапорщик, кажется, искренне хотел помочь, — вы на Читу просите, а сами — в Перу, а?
— Ага, — вмешался дезертировавший со своего конца перехода Охлобыстин, — хороший плакат получится: «Папу взяли в заложники в Перу, подайте на билет в Читу».
Прапорщик обиделся и ушел. Ольга вновь подняла плакат.
«Ш..!»— зашипела на нее первая же старуха.
«Б..!» — грязно добавила неказистая женщина.
«Е..!» — восхитилось лицо кавказской национальности. «У..!» — заголосил метропоезд, прибывая на станцию «Сокол». «X..!!!» — принял решение я.
Все было ясно. Москву так просто не возьмешь. Пора было начинать действовать системно.
И я начал.

№ 1. Раскаяние
— Иван, ты писал плакат про Перу? — жестко
спросил я со всей положенной мне по должности и
характеру строгостью.
— Я! — гордо сказал драматург.
— Будешь наказан!
Мы посадили Ивана в автомобиль и повезли. Выпустили на набережной. Было очень холодно.
«Снимай штаны», — сказал я.
Выпив, не закусывая, три рюмки водки «Довгань хлебная», Иван оскорбил ее качество словом, снял дубленку, шапку, шарф, куртку, жилетку, ботинки, рубашку, майку, кожаные штаны, кальсоны, носки и остался в одних нательных красных трусах с петухами.
Ветер с реки остужал татуировочную вязь разноцветного охлобыстинского тела. За спиной величаво горел куполами на морозе возрождаемый храм. Иван сел прямо на снег. И сразу начал мерзнуть.
«Был киллером. Раскаялся. Помогите начать новую жизнь» — гласила табличка у него в руках.
Метрах в двадцати остановился мужчина в пуховике. Подошел, положил пять тысяч, молча пожал Охлобыстину руку и констатировал: «Замерзает». Со стороны Театра эстрады к голому Ивану двинулись две тепло одетые женщины.
— А можно, — сказала одна из теплых женщин, — я вам сейчас денег дам? Вам двух тысяч хватит?
— Не х-хв-хватит, — мужественно проскрипел охлаждающийся Охлобыстин.
— Но у меня больше нет мелочи. Может, домой сходить. Вы подождите пока...
— Н-нн-нет! — крикнул Иван, пытаясь встать.
— Постойте, а вас для газеты фотографируют?
— продолжила беседу женщина.
— Д-д-для-я-я!
— И вот вы людей убивали?
— Уб-би-вал-ллл! — угрожающе заорал уже охладившийся Охлобыстин, скрипнул отрываемым от московской набережной ледяным задом и побежал к машине, быстро перебирая босыми ногами по снегу. Женщина, не отставая, семенила следом.
— Вам, наверное, было холодно? А вы за границей были? Вы женаты? А у вас кто, мальчик или девочка? Это вы убили Квантришвили?
Вы Япончика знаете? У вас пистолет был или парабеллум? А вы сдали оружие? Ну постойте же... Я правда недалеко живу, у меня дома, кажется, есть еще деньги.
Сердобольный охранник Юра взял женщину под руку и повел к подруге.
— А вы из «Альфы», — спрашивала женщина, — или из ОМОНа?
Или из МУРа? Или тоже бывший киллер? А сколько вам лет? А его теперь опять в тюрьму увезут?
Я объявил оперативное совещание. В жизни всегда есть место подвигу, и Охлобыстин его совершил. Мы посчитали: за четыре минуты Ваня собрал семь тысяч рублей.
Все сразу заговорили: «Молоток, Ваня! Молодец, Охлобыстин!» Я тоже сказал: «Хвалю ». Эксперимент явно удался. Раскаяние работало.
Отогрев героя в автомобиле, мы спустили его в метро, где он около часа ходил с честным видом по вагонам, достоверно пах алкоголем и протягивал людям картонку со словами удивительной правды:
«Пропил деньги на стиральную машину. Жена убьет».
— Че ж ты?! — восхищались мужики.
Давали не щедро, все ж таки виноват, наш Иван-то, но давали. Все еще обледенелый Охлобыстин в ответ только кивал и мычал.
— А много пропил? — заинтересованно спросил мужчина, кожей лица похожий на Охлобыстина.
— Вот мой бы так совестился, — вздохнула женщина с курой в пакете. — А то ж нажрутся, и хоть бы хны. На, миленький. Может, и моему дураку кто-нибудь подаст.
Я перешел в другой вагон, где Ольга раскаивалась пассажирам:
«Мне 37, а я уже бабушка».
— Мне тридцать семь, а я еще мальчик! — пошутил один не очень трезвый с виду пассажир.
И не дал никаких денег.

№ 2. Задушевное

Тут нас опять настиг все тот же милицейский прапорщик — Журавкин, как выяснилось. Факт попрошайничества он не одобрил. Но в диалог вступил.
— Тю, — сказал, — Лима! Опять тут?! Сколько набрали? Э... А вот
стояли раз здесь молдаванки, двое, тихо так стояли, в рясах. По полмиллиона в день зарабатывали.
— Охлобыстин! — я был воодушевлен. — Полмиллиона! Бери фломастер и пиши религиозный текст. А мы тут пока с офицером побеседуем.
Тем более что мне еще и Шнейдеру позвонить надо было. И кофе попить. Но Журавкин подниматься наверх отказался. «Служба.
Только вы мне, пожалуйста, пива безалкогольного сверху купите.
Там слева в палаточке, как раз рядом с телефонами. А я вам жетончики на телефон дам. По цене пива».
Медленный эскалатор выволок меня к телефону-автомату.
— Шнейдер! — сказал я в холодную трубку. — Выезжай, Шнейдер.
— Выезжаю! — деловито отреагировал он. — Флейту брать?
Кандидата философских наук, православного рекламного монстра, интеллигента и совладельца контейнера на одном из московских оптовых рынков Владислава Владимировича Шнейдера я склонил к нищенствованию загодя. Ценен, впрочем, интеллигент Шнейдер для нашего дела был вовсе не философскими своими талантами.
А приобретенным в духовом оркестре Советской Армии (в/ч 68793)
умением играть на флейте-пикколо. Конкретно Шнейдер мог сыграть три мелодии — марш «Встречный», грустную общечеловеческую без названия, а также бравурную «Варяг». Он поэтому проходил у меня по графе «духовное».
Шнейдера я приберегал в качестве стратегического резерва, специально для того момента, когда от Оли и Ивана проку будет уже немного. Момент настал.
Я дождался Владислава Владимировича. Я купил пива без градусов. Я представил Шнеидера прапорщику Журавкину. Только кофе не попил, а пошел забирать у Охлобыстина полмиллиона, которые он, по моим расчетам, к этому моменту должен был уже заработать. Но полмиллиона не было. Денег не было вообще. Был только сам Охлобыстин. Вольготно прислонившись к колонне, он с глумливой улыбкой держал плакат:
«Прихожане! На храм святого Агабабы на Газгольдерной».
Заметив меня, Охлобыстин понял все и побежал. Я стал гоняться за Ванькой. На «Китай-городе» он перебежал платформу и покатил до «Пушкинской». С «Пушки» рванул на «Тверскую», но на переходе к «Площади Революции» был пойман.
— На воздух? — предложил я.
Иван осознал предстоящее и категорически отказался.
— Я пьян, — извинился он, — а там дорожное движение.
— Трезвей! — приказал я и стал устанавливать Шнеидера.
Шнейдер затянул общечеловеческую. «Украли рояль» — написал я ему на плакатик для пущей жалостливости. И остался доволен результатом.
Шнейдеру давали. Давали, впрочем, не за табличку, а за звук. Но какая разница? В коробке быстро набралось 20 тысяч. Иван был посрамлен.
Окинув его понятным взглядом, я расслабился и пошел пить кофе. Вернулся я минут через двадцать.
Шнейдер больше не играл. Сжимая флейту в руках, он голосил козлиным фальцетом: «Подайте правнуку капельмейстера Лейб-гвардейского гренадерского императорского полка Ипполита Апполинариевича Бенедиктова».
Неподалеку от Шнейдера с невинным видом стоял Охлобыстин. И опять глумливо улыбался...

№ 3. Нестандартное
На нестандартное я, честно говоря, делал особый расчет. Москва устала от стандартных человеческих сложностей, я так рассуждал, надо придумать что-нибудь необычное, тут ее и проймет.
Придумывать необычное я поручил Охлобыстину. Это было отвратительно, но выбора у меня не было.
Охлобыстин же немедленно произвел на свет два шедевра: «Подайте на ремонт! „Запорожец" разбил фару моего „Мерседеса-600"!» и «Коплю на сотовый телефон!» Я уже собрался забраковать оба, как вдруг обнаружил, что к Охлобыстинской халтуре Москва отнеслась с пониманием. Нет, конечно же, люди улыбались, показывали на нас пальцем. Но... подавали!!!
— Купите сотовый, позвоните по телефону 24-46-17 в Тюмень! — пошутили две молоденькие подружки и дали денег.
— А ты его «Запорожец» возьми как компенсацию. Как раз на фару хватит, — предложил мужчина в спортивных штанах под дубленкой и тоже денег дал.
Так собрали девять тысяч. Тогда Охлобыстин встал с совсем уж наглым текстом: «Не работал и не хочу. Подайте на красивую жизнь...»
Дали. В общей сложности на красивую жизнь собралось пять тысяч. А одна дама даже сказала прихихикивая: «Чем я еще могу вам помочь, мужчина?»
— Посадите меня, пожалуйста, на колени, — тихо попросил уставший Ваня.

№ 4. Жалость к животным
Животных Москва любит. Это я знал твердо. Но животного у нас с собой не было. Это я тоже понимал. Охлобыстин же на эту роль все-таки подходил не совсем. А без животного Москва нам не верила. На изготовленный Ольгой плакат «Нечем кормить попугайчиков» отреагировал только один человек. «А где, — спросил, — попугайчики?»
И ничего не дал.
— Шнейдер, — взмолился я тогда, — Шнейдер, ты умный и хитрый. У тебя же национальность такая. Найди мне животную, Шнейдер!
И Шнейдер меня не подвел. Через пятнадцать минут он появился, волоча за собой на поводке мелкую собачку.
— Вот, — сказал он, — животная. За десять тысяч у мужика на «Смоленке» на час арендовал.
У собачки азартно блеснули глаза. Оля села рядом, с плакатом: «А когда-то это был ротвейлер».
Люди проходили мимо. Собачка профессионально выказывала высшую степень измождения. Никто ничего не подавал. Только маленький мальчик в грязной куртке и больших очках остановился и стал внимательно разглядывать бывшего ротвейлера. Наконец, видимо удовлетворившись результатами осмотра, сделал свой вклад в размере 500 рублей и убежал.
Больше никто ничего не дал. Аренда не окупилась. Собаку вернули владельцу.
— Арифджанов, — ласково сказал Охлобыстин, — ты вводишь сообщество в расход.
Я запомнил...

№ 5. Жалость к людям
Уже пять часов мы просили у москвичей. Соображалось и говорилось с трудом. Жалок был внешний вид подчиненных. И я решил это использовать. С кроличьей плодовитостью Иван нарожал плакатов.
«У нас не получаются дети».
«Дайте денег на исправление ориентации (мужчине)».
«Плохо себя чувствую. Не знаю, почему. Подайте на анализы!»
«В связи с женитьбой на Кате хочу вывести остальные татуировки».
«Подайте на увеличение груди».
Москва присматривалась. Просили показать грудь: «Может и не стоит ее увеличивать?» Советовали быть с татуировками поосторожнее: «А вдруг и с Катей разойдетесь, тогда что? » Однако при всем разнообразии выбора результат оказался невысок — 4 тысячи 500 рублей. Может, болеем не тем? «Для мальчика с очень сложной болезнью каждый день нужно 60 литров пива для купания».
Мы очень надеялись на этот шедевр. Но, увы, нас все равно не пожалели. На плакат клюнули всего раз.
— А вы мальчика сколько раз в день купаете? — веско спросили нас два серьезных, но усталых человека среднего возраста.
— Четыре, — соврал Охлобыстин.
— А мальчик где?
— Вот, — я показал на Охлобыстина.
— А когда в следующий раз? — разговор становился заинтересованным.
— Через час, — неуверенно сказала Ольга.
— А можно мы тогда с вами пойдем? — тут же попросил один из усталых и немедленно объяснил товарищу: — Сейчас вечер, значит, раза два его уже купали! Он же чистый! А за раз после него пятнадцать литров пива остается! Сечешь?!
— Я заразный, — убил мечту Охлобыстин.
— А-а, — поскучнели москвичи. — Ну мы пойдем тогда.
И вышли на «Динамо». Мы тоже вышли и пересели в другой вагон.
Оля взяла плакат: «У меня была мнемозия, потом пропал ребенок, отец его уехал в Гвадалахару, девочку подменили на мальчика, у нее тоже пропала память. Дайте на все это денег».
Этот бред принес три тысячи восемьсот рублей.
Охлобыстин с горя поднял незатейливый плакат: «Пострадал в межнациональном конфликте между тутси и хуту». Люди оглядывались на Ваню с интересом, тщетно пытаясь понять, тутси он или хуту.
Охлобыстин таинственно молчал.
Итог — 12 тысяч рублей. Молчание — золото.
Тут девушку Олю посетила здравая мысль.
— Нам не верят! — сказала она. — Болезнь должна быть очевидна.
Сообразительная девушка прикупила бинтов в ближайшем аптечном киоске и принялась бинтовать Ивану голову, чтобы он выглядел как можно более достоверно под плакатом: «Требуется лечение головы».
— Бинтуй туже! — приказал я и поднялся наверх ужинать.
Хороший город Москва. Главное, добрый. Когда я вернулся через полчаса, какие-то девушки уже весело водили вокруг забинтованного Охлобыстина хоровод. Охлобыстин из последних сил тщательно поддерживал выражение дебила на лице.
— Здо-ро-вье ин-ва-ли-ду! Здо-ро-вье! Ин-ва-ли-ду! — хором скандировали студентки.
Ваня не менял выражение лица. Молодежь стала танцевать вокруг него огневую макарену.
— Охлобыстин, — позвал я тихо. Он не слышал. — Иван! — повысил я голос.
— Ой, — сказала студентка, — а этот в пальто у них старший, он у них деньги отбирает.
— Правда твоя!!! — вдруг дико взревел Ванечка, срывая бинты. — Отдай кровные, гад!!!
Студентки с визгом бросились к выходу...

Простая правда
История с хороводом нас доканала. Шел седьмой час нищенствования. Ваня хотел пить. Шнейдер — есть. Оля — писать. Перспективных идей у персонала больше не возникало.
Я придумал и лично изготовил простой и без всякого ерничества плакат: «Дайте денег». С ним стояли по очереди и Оля, и Иван, и Владислав Владимирович.
Эта простая надпись принесла денег больше, чем все ранее перечисленные — 47 тысяч рублей. Ее даже не комментировали. Люди шли молча и молча давали денег. Только однажды семейная пара спросила у Шнейдера: «А зачем вам деньги?» «Очень нужно », — просто ответил Шнейдер.
Дали.
Всего в коробке оказалось 86 тысяч 600 рублей. Все, что мы заработали, за исключением потраченных 10 тысяч на аренду собачки. Мы стали собирать вещи. Метро начинало пустеть.
Эскалатор выволок нашу живописную группу наверх. У выхода Шнейдер вдруг не к месту заиграл «Варяга». На улице было уже совсем темно. После семи часов почти непрерывного сидения в метро на свежем воздухе знобило. В машине, ожидавшей нас за углом, сладко спал охранник Юра. Во сне он сопел и гулко причмокивал губами.
— Знаешь, чему Москва верит? — вдруг спросил меня Охлобыстин.
Я устало пожал плечами.
— Правде! — сказал Ваня и полез в джип.
Собранные деньги мы по дороге сдали в церковь. Потом завезли Шнейдера. Перед уходом он немного помялся и попросил:
— Арифджанов, у тебя тысяч двадцать до зарплаты не будет?
— Зачем? — спросил я.
— Очень надо, — сказал Шнейдер. — До зарплаты, а?
Я дал.
фото ДМИТРИЯ АЗАРОВА
живопись ТАТЬЯНЫ НАЗАРЕНКО
Журнал «Столица», номер 2 за 1997 год
рейтинг: 
  • Нравится
  • 7
Номер Столицы: 1997-02
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?