•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

За Виню

Как-то раз Панюшкин заманил главного редактора Мостовщикова в гости. Панюшкин суетился, варил макароны с сыром Дор-блю и показывал начальнику дедушкин кортик. А Мостовщиков питался. Когда он совсем раскис и ослаб от еды, Панюшкин сказал: «Мост, у меня к тебе просьба. Обещай выполнить». «Денег нет», — нашелся Мостовщиков». 1 «Да я не про деньги, Мост. Ты только не смейся...» С этими словами Панюшкин вытащил из шкафа жалостливого, 8 лысого и во многих местах штопанного игрушечного медведя. «Его зовут Виня, — сказал Панюшкин. — Он мой " друг. И я его предал». «Чего ты хочешь-то? — Мостовщиков несколько занервничал. — Вот у меня, кстати, психоаналитик есть знакомый. Хороший». «Я хочу написать заметку о том, как я предал моего друга, медвежонка Виню. А ты ее напечатай, пожалуйста...» Сытый Мостовщиков сдуру согласился. И вот теперь мы печатаем панюшкинскую заметку по просьбе ее автора. А Панюшкин поклялся на редколлегии, что друзей больше предавать не будет.

Моя мама купила Виню в магазине Лейпциг за год до моего рождения. «Вот у меня родится сын, — подумала мама, — и пусть у сына будет Виня». Первое мое отчетливое воспоминание о Вине относится к тому времени, когда мне было два тода. Мы летим на самолете из Москвы . в Петербург, Виня задумчиво смотрит в иллюминатор. Подходит стюардесса, улыбаясь предлагает кислые карамельки. Я беру восемь и говорю Вининым голосом: «И мне тоже две».
Так Виня впервые заговорил. С годами эта способность в смышленом медведе развивалась. Я изощрялся, как мог. Я дошел чуть ли не до чревовещания. Во всяком случае, голос и характер Вини сильно отличались от моих. Я был болтлив, толст и трусоват. Ви ня же, наоборот, задумчив, ловок и бесстрашен. Я, безропотно покоряясь бабушкиному повелению, ел отвратительную рисовую кашу с курагой, а Виня, несмотря ни на какие угрозы, выбирал из тарелки только курагу. Виня ходил голым зимой, валялся в снегу, оставался ночевать на улице в шалаше и не боялся темноты. А я соглашался спать в носках.


Как-то раз взрослые мальчики остановили нас возле магазина и хотели отобрать выданные мамой на покупку молока деньги. Я убежал, а Виня остался невозмутимо лежать на траве и следить за движением облаков. На левой Вини-ной лапе белела (лапы набиты ватой) продольная рана. Наполовину оторвавшаяся от туловища голова болталась на нескольких суровых нитках.
Это было первое серьезное ранение в Вининой жизни. Несколькими месяцами позлее медвежонка изуродовал в детском садике мой одно-группник и тиран Кирилл Щекотуров. Я боялся Щекотурова как огня, льстил ему, подносил тапочки после прогулки и добывал для него в столовой горбушки. Виня никогда ничего такого не делал, и однажды в самом начале тихого часа Щекотуров оторвал Вине голову.
Я прямо в белых трусах и белой майке побежал к заведующей. Меня пытались остановить воспитатели, но я покусал их и вырвался. Я знал, что на клиническую смерть человеку отпущено четыре минуты. Почему же медвежонку больше?
— Что? Босиком? — всполошилась заведующая.
— Спасите Виню! — крикнул я, бросил две медвежьи половинки на стол и выбежал из кабинета.
В игровой комнате я взял большую пластмассовую кеглю, вернулся в спальню и, захлебываясь слезами, крикнул:
— Встань, старый Щекотуров!
Слово «старый» было тогда единственным и самым страшным известным мне ругательством.
Я, наверное, выглядел чудовищно, потому что тиран Щекотуров послушно встал, прижался к какой-то тумбочке и в знак примирения протянул мне недавно выломанный из игрушечного автомобиля выключатель. Но поздно. Я бил Щекотурова кеглей и выкрикивал какие-то бессвязные слова: «За Виню! За черепаху! За тапочки! За воробья! За Виню! За Виню!»
Виню зашили. Я стал водить его гулять на Воробьевы горы. Однажды мы возвращались домой по метромосту, и Виня сказал мне:
— Почему ты жмешься к проезжей части? Боишься высоты?
— А ты разве не боишься? — парировал я.
— Нет, — лукаво отвечал Виня. — Спорим, спрыгну? И Виня спрыгнул. Он медленно летел вниз в Москву-реку с самого верхнего яруса метромоста, а я стоял наверху, и постепенно до меня доходило, как ужасно то, что произошло. Из оцепенения меня вывел увесистый отцовский подзатыльник. Я закричал и перестал видеть вокруг предметы. — Папа, спаси его!
Я-гг -"' Так, кажется, я кричал, а отец быстро тащил меня за руку назад к смотровой площадке, а потом вниз, вниз к наберел<ной. По пути мы набрали камней, и отец стал бросать их в реку так, чтобы невозмутимо плывущего медвежонка прибило к берегу. Он кидал камни, пока наконец не вытащил Виню на остановке речного трамвайчика.
— Никогда больше не топи друзей, — сказал мне отец.
— Он сам прыгнул... — я пытался оправдываться.
— И не ври!
С этих пор Виня начал лысеть. Шерсть вылезала, и ткань расползалась во многих местах на лапах и на голове. Я сшил Вине комбинезон, а соседка по коммунальной квартире связала ему шарф. Примерно в это же время я дорос до той критической отметки, когда мальчики перестают интересоваться плюшевыми мишками. Я все чаще не брал Виню на прогулки. Мне нужно было интересоваться девочками, меня приняли в комсомол, мне исполнилось четырнадцать лет.
Тут-то и произошло предательство.
— Почему бы тебе не назначить Виню талисманом? — посоветовал мне как-то дядюшка.
То есть не играть с ним больше. Не разговаривать, не носить на уроки в школу, а просто посадить в комнате на почетное место и забыть. Я послушался. Я разыскал медвежонка и сказал ему:
— Виня, ты теперь будешь у меня талисманом. Это же лучше, чем игрушкой...
Медвежонок не сказал ни слова. Больше никогда. Я предал его. И он онемел от горя. Теперь изредка, вытаскивая Виню из шкафа, я думаю: «Вот мы были ровесниками. Он — сорвиголовой, я — трусом. Он никого не предал, я предал его. Ему отрывали голову дважды, мне — никогда. Он лежит теперь на полке среди старых вещей все равно что мертвый. Я работаю в журнале „Столица" шеф-корреспондентом и дружу с главным редактором».
По всему выходит, что мой способ жить правильнее Вининого. Но откуда тогда печаль? Я не знаю. Может быть, Виня знает. Но Виня молчит.
ВАЛЕРИИ ПАНЮШКИН
Журнал «Столица», номер 1 за 1997 год
рейтинг: 
  • Нравится
  • 7
Номер Столицы: 1997-01
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?