•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

О российской провинции

О российской провинции

В кои-то годы, в кои-то веки - в России сегодня можно ждать новостей из провинции. Что- то зашевелилось там наконец, прорастая зародышем нового социального организма. Демократический централизм оттесняется провинциальным демократизмом, в каких бы формах он ни проявлялся: шахтерских забастовках, антипартийных митингах и демонстрациях, учредительных съездах новых партий, перестрелках, угонах самолетов. Оттуда, где Москва привыкла слышать лишь послушное эхо, теперь доносится угрожающий гул.

Гражданская война, которую одни предсказывают, а другие считают уже фактом современной истории, - между кем и кем разразится она? Если учесть опыт первой гражданской войны - то между столицей и провинциями. А поскольку за годы сплошной централизации в России все, за исключением Москвы, успело стать провинцией, перевес будет на ее стороне.
И тогда - прощай Московское государство, превратившее некогда все другие княжества в свои провинции. Провинциями в Древнем Риме назывались земли, завоеванные и отчужденные у других народов. Особенность Российской империи состояла в том, что она завоевывала и отчуждала землю у собственного народа, который становился при этом все более и более провинциальным. Центральная власть. не удовлетворялась законным правлением, а стремилась покорить и присоединить коренной народ как чужой. Сначала Иван Грозный завоевал Казанское ханство, превратив его в провинцию России. А затем он стал завоевывать саму Россию, превращая ее в провинцию Москвы, и даже саму Москву - в провинцию ее пригорода Александрова, куда перевел свою столицу.
Центральная власть изворачивалась найти в России такое удобное постороннее место, откуда всею страной можно было бы управлять как одной огромной провинцией.
Царь Петр выискал на финском болоте такой бугорок, откуда можно было еще раз надвинуться и завоевать боярскую Москву и всю бородатую Россию. Строгому Павлу и этого показалось мало, и он перенес столицу в сторону от самого Петербурга, в Гатчину...

Вот и получается, что Россия все время сама себя у себя завоевывала. Центр изымался и переносился куда-то в сторону, чтобы на покинутом месте росла и нарастала одна провинция. Уж на что Подмосковье близко к Москве - а все равно чувство безнадежности и заброшенности охватывает на этих невесть куда пропадающих, как в военную пору затемненных улочках. Пройдет мимо тебя заплетающимся шагом чья-то сумеречная жизнь - и еще глуше станет вокруг от шторок, прячущих домашний свет. Все недвижно, все затаилось. Завоеванная страна. Кажется, на часах - вечный комендантский час...
А на улицах американских городов - световые пустыни. Окна моего кабинета выходят на Молл - центральную пешеходную и даже пешебежную улицу американской столицы: днем по ее песчаным дорожкам любит бегать трусцой полуспортивный народ. Вечером же по ней можно долго шагать бодрым шагом - от Капитолия до Белого дома - и не встретить ни души. И вздохнуть - с облегчением.
Что касается американской провинции, то ее как бы и нет вовсе - во всяком случае, ее не выделить нашим взглядом, наметанным на жалкость, потертость, обветшалость. Пожалуй, если такие тусклые места где и встречаются, то в самых больших городах, и поблизости от центра: вдруг с зеркально блещущей улицы, из окружения немыслимых небоскребов попадаешь в бедный облупившийся квартал, с облысевшей травой на пригорках пустырей, и чуть-чуть екает от теплого узнавания наше провинциальное сердце.

Но и тут же признает свою ошибку, потому что и в этой нищете есть своя дерзкая, вызывающая экзотика, и на пожухлой траве валяется яркая цветная бутылка, а впритык к хибарам высится новенькая, благородных пропорций, чудно отделанная церковь. А за нею и другая, и третья, каждая со своим оттенком вероисповедания и абсолютно безупречным архитектурным сложением - целый квартал церквей. И все они построены на деньги людей, живущих в соседнем обшарпанном и жутковатом квартале. И все они целыми семьями ходят сюда по воскресеньям - расходятся по своим церквам с красивыми и влекущими названиями: «Пристань Спасения Душ», «Церковь Бога для Всех Людей», «Первый Храм Христианской Науки» и т.д.
Да, как любили писать наши журналисты, мир контрастов. Но, во- первых, это контрасты в жизни одних и тех же людей, которые по будням живут в бедных домах, а по воскресеньям ходят в нарядные, сияющие чистотой храмы. Во- вторых, так ли уж лучше этого контрастного мира мир без контрастов? А это и есть сущность провинции - равное распределение всех качеств существования. Если зеленый цвет, то он достигает такого пепельного оттенка, что становится неотличим от бледно-красного. Если площадь, то такая широкая, словно весь земной шар на ней собираются размазать блином. Если здания, то лишенные самостоятельных очертаний, так что второй этаж одного можно поставить на четвертый этаж другого, и никто не заметит. В провинции не замечаешь особой разницы: между сном и явью; между людьми, входящими в магазин и выходящими из магазина; между гением и дегенератом; между хлебом и сухарем; между КГБ и Дворцом культуры; между массовой физкультурой и мелким хулиганством; между портфелем и авоськой; между Пушкиным и Асадовым; между церквами и складами; между складами и свалками; между лиственными и металлургическими лесами; между трубами водоснабжения и трубами канализации; между картинами и плакатами; между девушками легкого поведения и женщинами трудной судьбы; между сапожками и сапогами; между сосисками и сардельками; между газетами и туалетной бумагой; между полной бутылкой и пустым стаканом; между забавой и забытьем. Разница между этими вещами, сама по себе незначительная, в провинции вовсе стирается. Остается только количество Пушкина и труб на душу населения. И всего оказывается много-премного, поскольку все жизнеутверждающие поэты - это тоже Пушкин. И все трубы, какие только есть на свете, включая водосточные, водопроводные, подзорные, пионерские задорные, заводские призывные и медные жизнестойкие, - все они образуют одну огромную трубу, чтобы каждый мог по праву сказать, что есть и куда движется наша жизнь.

Провинция - вещь необычайно длинная, даже длиннее в пространстве, чем эпос во времени, и вся размещается между природой, с одной стороны, и цивилизацией - с другой, обеим равно чуждая. Природа здесь проявляется лишь как ущербность цивилизации, при распаде выделяющей из себя элементы природы, как выбитый диван выделяет пыль, которая оседает на тот же диван. Но и цивилизация проявляется в провинции как ущербность природы, вдруг прорастающей неведомыми ей скоплениями химических элементов: то известью, белеющей как отложения соли, то проволокой, переплетающейся как тропические лианы - и все в родных подмосковных или рязанских краях. Провинция - это другое как отрицание своего.
А возможно ли - как приятие? Проезжая Америку на автомобиле, то и дело поражаешься невозможности определить, что же это такое - Америка: сплошной гигантский город с разбросанными повсюду природными массивами или сплошной национальный парк с городскими удобствами для обитающих там людей? Пожалуй, то и другое, а точнее - жизненная среда, включающая элементы как городской, так и природной среды. Причем эти элементы чередуются ^контрастным образом, так что природа в Америке - это суперприрода, ничем не разбавленная, не засоренная, а город - это супергород, многократно завивающийся всеми своими архитектурными лопастями вокруг себя.

Но и этим контрастам тоже создается контраст - в виде домов, утопающих в гирляндах садов, и садов, обвитых причудливыми гирляндами каменных и стеклянных сооружений. Сама американская архитектура столь творчески изобретательна и пластична, что воспринимается как явление природы: Нью- Йорк с вершины своих небоскребов кажется гигантским лесом неведомой планеты. И все это вместе - природа и города - составляет одно целое, которое называется среда, инвайеремент. Это такое же сплетение природы и цивилизации, как наша провинция, только здесь они не душат и не глушат друг друга, а оттеняют и дополняют. Разница чувствительная - как между негативом и позитивом. «Вкус, батюшка, отменная манера...» Это, грибоедовскими словами, причина. «Дистанция огромного размера...» А это уже следствие.
Путь к созданию такой универсальной американской среды был в общем-то прост: не демократический централизм, а просто демократия. Каждый штат - сам себе центр, власть и столица. Может быть, и нам, умудренным, учредить свое государство - Соединенные Штаты России, а там пусть к ним присоединяется хоть вся Евразия, если захочет и если докажет свою необходимость. Начальный опыт ведь такой уже был. И тогда провинций, отвоеванных Москвой у России, в нынешнем смысле вообще не останется, а образуются удельные княжества: Рязанское, Смоленское, Владимирское, а то и Новгородская республика. И рухнет наконец многовековой гнет Золотой Орды, которая то белела, то краснела, но под видом Российской империи или Советского государства продолжала неизменно угнетать свою наибольшую часть - самое Россию, как провинцию, размахнувшуюся на шестую часть света.
Михаил ЭПШТЕЙН
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1991-19
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?