•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Юрий Галансков: «Я найду себе свое прекрасное...»

Юрий Галансков: «Я найду себе свое прекрасное...»

Вслед за телепередачей «Добрый вечер, Москва!» журнал «Огонек» и «Книжное обозрение» познакомили советскую публику с поэзией и трагической судьбой Юрия Галанскова. Сейчас готовится к печати книга стихотворений, статей и лагерных писем этого узника совести, погибшего в андроповском «профилактории» в 1972 году. Наше запоздалое знакомство с Юрием Галансковым продолжается. На страницах «Столицы» о нем рассказывает его друг Геннадий КАГАНОВСКИЙ.

«Второй полюс»


«Разве я корчусь от боли? Нация -? больна, а я только мгновенное ее выражение». Эти слова пришли ко мне в одном из последних его писем из мордовского лагеря. Он был из немногих, кто, приняв на себя болевой синдром России, силился поведать людям об угрозе, нависшей над страной. Он поднял свой голос - и был за то лишен свободы, а затем и жизни. Он сознательно пошел на самозаклание, как бы желая унести с собой все муки замордованного Отечества. Погиб ради исцеления и возрождения народа, который, однако, хладнокровно переступил через его агонию.
От стихийного бунтарства, мятежности своих поэтических опытов он неуклонно шел к осмысленной и организованной борьбе с беззаконием тирании, лжи и демагогии. В последние месяцы перед арестом (случилось это 19 января 1967 года) он намеревался создать «второй полюс» - предполагаемую структуру политической оппозиции.
Галанскову было 27 лет, когда клещи Лубянки выдернули его из наших «стройных рядов». Это была не единственная акция, а тщательно подготовленный погром, попытка полного искоренения инакомыслия, правозащитного движения, самиздата. Причем любые проявления протеста против этого бесчинства самовластия подлежали столь же решительному корчеванию, к сожалению, нередко с помощью «коллег- интеллектуалов», руками «собратьев по перу».
Так, рассмотрев дела «подписантов» (тех, кто поставил свои подписи под письмами в защиту арестованных), секретариат правления Московской писательской организации постановил: «Запросить объяснения от членов Союза писателей, связавших себя с «делом» Гинзбурга, Галанскова и других путем подписи всяческих заявлений. К рассмотрению этого вопроса секретариат вернется в индивидуальном порядке. Решение принято единогласно. В его обсуждении приняли участие С.Михалков, М. Алексеев, В.Росляков, В.Тельпугов, Б.Галин, Е.Книпович, В.Розов, С.Наровчатов, В.Ильин, Ю.Корольков». («Литературная Россия», 1 мая 1968 г.)


Юрий Галансков: «Я найду себе свое прекрасное...»

Предупреждение монстру


Мы именуем нашу структуру власти командно-административной системой. Галансков называл ее гораздо более точно - военно- полицейской. Его короткий мученический путь был стремительным и дерзким. Правосознание, идеалы гуманизма и безусловной морали, принципы самодеятельных инициатив очень рано завладели его помыслами. Но был и кратковременный срыв в тупиковую идею: он примкнул к небольшой группе молодых людей (знакомство и дружба с ними завязались на знаменитой «Маяковке»), решивших вступить на тропу политического террора. К счастью, «акты», которые готовились ими в отношении высшего союзно-партийного руководства, были предотвращены. Чекисты проявили благоразумие - оставили Юру на свободе, получив от «стукнувшего» участника заговора сведения о том, что в разгар подготовки затеи, приуроченной к очередному - последнему хрущевскому - съезду КПСС, Галансков опомнится сам и пытался образумить своих друзей-сообщников. После их ареста, желая как-то облегчить их участь и заодно «искупить» свою свободу, Юра решил предостеречь чекистов от скоропалительных, чересчур жестоких мер и написал в КГБ письмо. Это была попытка повлиять на КГБ, поддержать в его работе ростки здравомыслия, не упустить шанс смягчения режима. В конце 50-х действительно ощущалась «законная» струя в действиях Комитета, в обновлении его кадров. Однако инерция политического сыска, увы, сохранялась. Галансков пишет на Лубянку о том, что арестованным заговорщикам надо дать возможность «не только признать свои ошибки, но и самое главное - осознать их», надо «показать, что в стране действительно восстановлены конституционные свободы», «разбить предрассудок о тиранах из КГБ», «нанести неотвратимый удар по терроризму», «показать, что в стране действительно уважается человеческое достоинство, даже в таких тяжелых случаях». Потом добавляет: «Но некоторые факты дают основание полагать, что люди и органы, от которых целиком и полностью зависит правильное решение данных вопросов, не имеют на этот счет твердого и принципиального убеждения... Почему на площади Маяковского создается ненормальная атмосфера? Дружинники постоянно, без каких-либо на то оснований, задерживают людей, выкручивают руки, подвергают унизительным допросам, производят личные обыски, избивают... Но я не просто констатирую факты, я задаю себе вопрос: «Что делать?» - «Бороться», - отвечаю себе я, и не только я. И нас никто не остановит...»
Напомню: это свое предупреждение Юра адресует без обиняков прямо в КГБ. Суровые меры не заставили себя долго ждать. Первые политические «заглатывания» сделали тогда психбольницы. На короткое время загребли туда и Галанскова. Выйдя на волю, он сдержал обещание - продолжить борьбу и боролся до конца, невзирая на травлю, разгул «психотерапии», обысков и арестов.

«Угроза закрытия публичного дома»


Гражданская война, развязанная после Октябрьского переворота, так и не прекращалась все эти десятилетия, лишь изменяя свои масштабы, формы и степень питавшей ее ненависти. Хрущевская передышка, лишенная фундаментальной доктрины, оказалась бесперспективной, хотя и внесла в господствующий режим необратимые коррективы. Галансков органически не мог смириться с тем, что «подонки времен культа», «головотяпы в отставке» вновь захватили бразды правления, вновь взялись «тащить и не пущать». Стремясь придать своей «упряжи» подобие легитимности, новая камарилья изловчилась подгонять Уголовный кодекс под свои амбиции. Галансков и другие «дети XX съезда» отважились
бросить вызов этим апологетам и реставраторам сталинщины. Родилось, в частности, молодежное движение «5 декабря», один из его лозунгов звучал так: «Требуйте принятия новой, демократической Конституции после предварительного референдума!» Но ни эти выступления, ни ходатайства А. Сахарова и Д. Шостаковича не могли воспрепятствовать «законотворчеству» Ильича-2 и К. Галансков поместил в альманахе «Феникс-66» свою реплику насчет Указа от 16 сентября 1966 года, который подводил «юридическую основу» под новую модель безостановочного конвейера репрессий.
«Власть упорно стремится создать правовую базу для обуздания стихийно развивающегося демократизма... Сам факт издания настоящего журнала, уж конечно, достаточный повод для применения какого- нибудь антидемократического закона или указа. Можете начинать!.. Вы можете выиграть этот бой, но все равно вы проиграете эту войну...»
Главное место в «Фениксе-66» занимает «Открытое письмо делегату XXIII съезда КПСС М.Шолохову» редактора и составителя альманаха Юрия Галанскова. Поводом для этого послания стала речь нобелевского лауреата «о месте писателя в общественной жизни» (в связи с недавним уголовным процессом над Синявским и Даниэлем).

«Без свободы вообще и без свободы творчества в частности дальнейшее успешное развитие России невозможно. Это придется сделать, или это сделается само, какие бы препятствия тому ни чинили... До тех пор, пока в России не будет обеспечена на деле свобода творчества, свобода слова и свобода печати, литература может развиваться, только минуя душегубки вроде ССП и официальные публикации, т.е. подпольно, ибо других возможностей у нее нет. А «при свете дня» в сегодняшней России может развиваться только мошенническая литература, начиная от примитивизма Михалкова (между прочим, он заявил: «Хорошо, что у нас есть органы безопасности, которые могут оградить нас от людей вроде Синявского и Даниэля») и кончая более утонченными, модными псевдописателями и псевдопоэтами, получившими наконец-то возможность говорить полуправду и таким образом более утонченно симулировать истину...»


Приводя рабски кровожадные призывы церберов режима из Союза писателей («Дорогая наша диктатура, не спеши слабеть и отмирать» - из стишков С.В.Смирнова), Галансков подмечает: «Это же визг литературной проститутки, насмерть перепуганной угрозой закрытия публичного дома... Дайте этим жуликам рычаги диктатуры, и она будет подлее сталинской. Они зарежут и задушат все живое... Ей-богу, для отечественной литературы было бы гораздо безопаснее переместиться из Союза советских писателей прямо в КГБ, в архивах которого она, на мой взгляд, только и существует».
«Можете начинать!» - сказал властям Галансков своим альманахом. Этот сборник стихов, прозы, публицистики он собирал по всей Москве среди молодежной пишущей братии, компоновал, организовывал машинопись, сам выстукивал двумя пальцами. И началось...

Последняя встреча


Несколько лет, вплоть до ареста, он был разнорабочим в Литературном музее, что помещался тоща на Большой Якиманке. Я жил во дворе музея. Как-то в январе я шел домой, а Юра с Аликом Гинзбургом (осужден вместе с Галансковым; ныне в эмиграции, работает в парижской газете «Русская мысль». - Г.К.) сбрасывали лопатами уголь с тротуара в полуподвальное окно музейного здания. Юра сказал мне, что у него и у Алика проведены обыски. Помимо других бумаг был конфискован «Феникс». Примерно за неделю до этого, сидя за огромным старинным письменным столом, занимавшим половину его каморки, я знакомился с окончательным текстом альманаха. Его жена Оля затеяла в тот вечер блины, вышло очень вкусно, обжигающе нежно. У них был медовый месяц... И вот, похоже, всерьез запахло жареным, отнюдь не блинами. Расставаясь с Юрой и Аликом возле убывающей кучи угля, я сказал: «Может, еще свидимся». Свидеться больше не пришлось.
Спустя много лет я дважды побывал на его могиле в мордовской глубинке. Мы ездили туда с его мамой и двоюродным братом. Среди сотен безымянных оплывших могил пристанище Юры выделялось огромным крестом, поставленным кем-то из заключенных еще в день похорон. Мы врыли по углам столбики, изготовив их в ближнем перелеске, и соорудили ограду из штакетника, взятого из Москвы. Крест проолифили, покрыли лаком...
Когда Юру схватили, я поначалу не воспринимал этот арест всерьез. Вернее, не арест, а целую серию арестов. Казалось: это сделано для острастки, ребят хотят припугнуть, подержат немного и отпустят. Но дни шли за днями, и все больше ситуация стала походить на кошмарный сон. Следствие длилось целый год. На Западе шумели - и по поводу арестов, и особенно во время судебного процесса (январь 1968-го). Один из общественных комитетов, выступавших в защиту Гинзбурга и Галанскова, возглавляя знаменитый английский философ Бертран Рассел,
После вынесения приговора (7 лет Галанскову, 5 - Гинзбургу) мы с А.Викторовым пошли на Центральный телеграф и послали свой протест на имя Генерального прокурора Руденко (того самого, кто обвинял в свое время военных преступников - приспешников Гитлера). Таких телеграмм слетелось со всего света, думаю, немало, но вряд ли кто из высоких чинов читал их, не говоря уже о том, чтобы это возымело какое-то действие. Приговор вступил в силу, началось уничтожение неугодных на медленном огне.

«Идеология борьбы с идеями»


Правозащитные действия никогда не были для Галанскова чем-то отвлеченным. По ту и эту сторону «запретки» причин и поводов для отвоевывания человеческих прав ему хватало с лихвой. В июле 1969 года Ю. Даниэль и лидер «Союза коммунаров» В.Ронкин были переведены из мордовского лагеря во Владимирскую тюрьму. Такой вид наказания применим в исключительных случаях. Поведение Даниэля и Ронкина никак не «тянуло» на это. По этому поводу Галансков написал обращение в одну из правительственных инстанций, которое переросло в весьма весомый трактат о карательной политике у нас в стране.
Подробно обрисовав «дела» и личности обоих «провинившихся», он приступил к анализу стратегии и тактики всей системы военнополитического и уголовнополитического насилия. Он сделал попытку раскрыть природу этой системы, обнажить механизм ее действия. Основной узел проблем нашей жизни сопряжен, по мнению Галанскова, с тем, что Россия - это страна единой государственной идеологии («идеологии административной борьбы с идеями»), единой централизованной власти, тяготеющей к декларативности и доктринерству. Нужен пересмотр всей карательной политики, нужны демократические и личные свободы, нужна полная амнистия для лиц, осужденных по политическим и религиозным мотивам, нужен диалог с Западом, нужна эволюция КПСС, нужна, наконец, новая Конституция, над которой уже свыше 10 лет потеет конституционная комиссия, являя собой «потрясающий пример правового бесплодия». Главный его вывод: «Нам нужна свобода, чтобы выполнить свои обязанности перед Россией и жизнью...»

«Оставшиеся два года меня будут убивать»


Если внимательно перечесть письма Юры последних месяцев, в них проступает отпечаток глубоко ранившего его хладнокровия некоторых друзей. Не вдаваясь в подробности, обозначу пунктиром развитие этой боли.

«...Никаких писем из Москвы нет. Досадно. Только от мамы милые закорючки с открытками... Меня» кроме мамы с папой» особенно-то никто не ждет... Я сейчас» к сожалению» болею. Это весьма досадно и больно. Но я стараюсь поправиться. Во многом мое здоровье зависит от вашей помощи... Почему от Алика нет писем?.. Мама» конечно» беспокоится» и это огорчает меня более всего. Но... даже написать письмо для нее не так-то просто. Написать адрес на конверте она должна попросить кого-то. Поэтому ее беспокойство всегда мучительно осознавать. И совсем другое дело - друзья» знакомые. Нельзя сказать, чтобы я был зол на них... Скорее, пожалуй, мне невозможно думать о них без чувства некоторой досады, возмущения и раздражения. Проходят вспышки возмущения» но постоянно остается общий фон досады и безнадежности... Лежу почти месяц здесь (в тюремной больнице. - Г.К.) Я просил прислать прямо в письме» растерев, черники сухой. Это нужно было сразу же... Даже в малых количествах это было бы мне нужно. Я очень ждал. И просил об этом не просто скуки ради... а в связи с крайней нуждой... Алик писал, что у него есть желание сопровождать моих (на свидание. - Г.К.). Сможет ли? Я в этом не очень уверен... Кстати сказать, за все время я получил от него несколько открыток, но никаких писем от него не получал. Теперь он совсем обо мне забыл. Вот уже четвертый месяц - ничего! Ни одной открытки... Я вот ругаюсь» а сам думаю: у Алика скоро ребенок родится. Своих забот и хлопот прибавится. Не до меня ему сейчас. Я уж как-нибудь доживу свое. И, пожалуй, не стану ему морочить голову. И пусть он не обижается. У нас все жарко. Хочется прохлады. Со здоровьем терпимо...»


«Со здоровьем терпимо», - пишет Юра и не знает, что осталось ему два месяца с небольшим, Впрочем, так ли уж не знает? Разве не сквозит обреченность в его словах? Отчаяние, безнадежная подавленность были вообще-то чужды ему, жизнелюбу и оптимисту, и связаны не только и не столько с кризисом здоровья. Будучи в гибельном тупике, он обратился в Международный Красный Крест и Комиссию по правам человека» призывая мировую общественность обратить внимание государственных и судебных органов СССР на невыносимость его положения.
«Каждый мой день - мученье... Я молчал пять лет... Но пошел уже шестой год мучений. Мое здоровье непрерывно ухудшается. В результате систематического многолетнего недоедания, недосыпания и нервного перенапряжения процесс язвенной болезни осложнился заболеванием печени, кишечника, сердца и т.д. Пять лет меня мучили в заключении - я терпел и молчал. Оставшиеся два года меня будут убивать...»
Этот вопль о помощи был наглухо поглощен ватной стеной всеобщего отчуждения безразличия. Агония длилась еще более восьми месяцев. Никто не пришел на помощь» если не считать нож хирурга, положивший конец всему: и мучениям, и жизни.
...Среди тех, кто в ноябре 1972 года подписал некролог, был академик Сахаров. А спустя 17 лет» в многотысячном шествии, провожавшем в последний путь Андрея Дмитриевича, я увидел Веру Дашкову - некогда юную подельницу Раланскова, осужденную вместе с ним. Она шла вслед за гробом, бережно прикрывая от ветра пламя своей свечи. Я понял, что дело любви и мира, просвещенного народоправия - дело, за которое отдали жизнь многие узники совести, как всемирно известные, так и безымянные, живет и продолжается.

«Я найду себе свое хорошее, - писал Юра из-за колючей проволоки, - я найду себе свое прекрасное. Я буду радоваться в радости своей и печалиться в своей печали. Мне моей души хватит для меня, а кроме души у меня есть еще мир, в котором много всего удивительного...»
рейтинг: 
  • Нравится
  • 1
Номер Столицы: 1991-16
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?