•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Там

…Я возвращаюсь, и мои друзья спрашивают: «Как? Ты снова вернулась? Ты что, не знаешь, что здесь теперь?..»
Я знаю, что здесь. Мы все хорошо знаем, что здесь. А там?
Там


Мой приятель «остался» в Копенгагене. По воле судьбы и небезызвестного молодежного движения «Некст Стоп» впервые в 1989-м выехав из Союза, он решил, что этот его первый отъезд должен стать последним. Что все осточертело на сто веков вперед, а жизнь дается человеку только один раз, и прожить ее лучше там, чтобы не было мучительно больно, что... В общем, ясно, почему молодой человек, имеющий диплом, жену, двоих детей, некие фотографические и музыкально-роковые наклонности (и не имеющий ни нормальной работы, ни нормального заработка), не слишком долго размышлял над вопросом, с чего начинается Родина, где она заканчивается и, самое главное, когда она закончится окончательно: в сорок его лет? в пятьдесят? в шестьдесят?.. Грустно, но факт остается фактом: советскому человеку не надо долго мучиться, чтобы найти причины явиться в лагерь для тех, кто просит убежища, и тоже попросить... Другой жизни.

Ну а до этого?.. О том, как на нас действует нормальный -мир, много всего написано, но тем, кто это действие на себе уже испытал, и так все ясно, а тем, кто еще нет, объяснять бессмысленно: это надо сначала прожить. У всех одинаково, и у всех по-разному, как любовь. (Жаль только, что такая банальная, в сущности, вещь, как пересечение границы, требует в России почти философского осмысления. Правда, в России многие банальные вещи требуют такого осмысления...) И этот мир, конечно, как-то подействовал на моего приятеля тоже, и в этом вряд ли можно усмотреть что-то противоестественное... Что он еще делал?.. Совершенствовал свой английский, и уже очень скоро на вопрос: «Фром Совьет Юнион? Риалли?» - уверенно отвечал «Ес».
Датчане в подавляющем большинстве своем тогда впервые видели на улицах обыкновенного, джинсового, «без хвоста» (и в том смысле, что без «сопровождения», и в том, что тоже вот, с двумя ногами, как все) и этому безумно радовались, хлопали по плечу, предлагали выпить пива и рассказать: «Правда ли, что в СССР... медведи? Горбачев? голод? ГБ?..» Он показывал им «вещественные доказательства» - собственные снимки, на которых были запечатлены «радости совка», - наша действительность образца первых лет перестройки. Они восторгались, ахали, охали, несколько снимков даже удалось продать, и были деньги, и было ощущение свободы, блаженное чувство независимости от хорошего или дурного пищеварения продавщицы ли в магазине, соседа ли в автобусе, Генерального ли секретаря... Датские газеты, как и положено, сообщали о советских кошмарах: коммуналках, митингах и прочем. Тон был в основном дружеский, но кошмары от этого милее не становились. Там, в Союзе, все было знакомо и плохо. Здесь, в Копенгагене, - незнакомо и, ах, как хорошо!..

Мы встретились с ним на вокзале. Он передавал жене письмо и альбомы Дали и Босха, купленные на распродаже.
- Всего 50 крон?! Класс! Где?..- спросила я, как будто это еще могло иметь значение за пять минут до отправления поезда «Копенгаген - Стокгольм». - Что ты собираешься делать?..
- В «Деллсе», на пятом этаже,- ответил он. - Посмотрим...

Он, как выяснилось, прислал жене приглашение, оформленное кем-то из датчан, и написал, чтобы она поскорее выясняла отношения с ОВИРом, «а то будет поздно»...
- Сергей пишет, чтобы я приезжала с детьми и без вещей, - сказала Татьяна в Москве. - Ни черта не понимаю! Как ты думаешь, реально устроиться там на работу в какой-нибудь университет? У меня же все-таки филфак МГУ, и жить без своей прикладной лингвистики я не в состоянии... Можно преподавать на английском. Ну, как он там?
- Прекрасно. Там все - прекрасно. Снимки вот купили... С русской церковью как-то затусовался, - сказала я. - А что значит «с детьми и без вещей» - не знаю.

Мне бы не хотелось, чтобы эта статья использовалась как «Пособие для начинающих эмигрантов», и поэтому я не буду подробно останавливаться на том, каким именно образом Татьяне и Сергею удалось убедить Датское королевство предоставить им политическое убежище. Среди фактов «травли и нападок», которые они привели, был, в общем, весь тот стандартный набор, которым при случае может похвастаться каждый средний «неформал по призванию» с доперестроечным стажем: пара вызовов «в органы», предложение «чуть-чуть помочь властям», не приятности по месту основной работы после отказа, критическая публикация в прессе по поводу «чрезмерного увлечения западной музыкой»... Почему-то подействовал положительно приезд жены с детьми. Датским чиновникам показалось, что это может быть вызвано только безысходностью. Ни Таня, ни Сергей, естественно, не пытались их разубедить, хотя она уехала, даже не уволившись, и возвращение грозило им только! одним - жизнью в СССР.
В общем, они стали (и до сегодняшнего дня остаются) последними русскими, получившими «позитив», то есть - статус политических беженцев. В мой следующий приезд мы встретились уже не на вокзале, а в квартире в центре Копенгагена, на улице, где полно секс-шопов, в трех шагах от улицы «для богатых»...
- Народ в лагере по-прежнему на что-то надеется. Годами готов сидеть, писать письма королеве Маргрете - «Вы моя последняя надежда...», и во все посольства всех стран. Датчане гуманны до крайней степени садизма: они очень медленно говорят «нет», потом позволяют обжаловать это «нет» несколько раз и, пока ты обжалуешь, поят, кормят, дают 200 крон в неделю... - рассказывал мне Сергей, угощая чаем и пивом.
- А после первого отказа «позитив» дают крайне редко, человек же продолжает надеяться, время идет, возвращение становится все более пугающим, существование в лагере - все более невыносимым...
- Почему?
- Потому что 200 крон - не деньги, хотя на них можно купить пару сносных джинсов, и кормежка с койко-местом - не жизнь, когда нет ничего другого, кроме ожидания своей участи... Разговоры ведутся только о том, что сказать на первом собеседовании, что - на втором, что написать в той графе, что - в этой, что они проверяют, а что можно приврать... Эти разговоры осточертевают через месяц, а больше и говорить-то ни о чем не хочется, и от тоски плетутся интриги: «С Ивановыми не дружи, с Сидоровыми тоже, дружи с Петровыми и со мной...» И все равно все со всеми «дружат», поскольку первым принципом отбора общения становится не симпатия к человеку, а язык, на котором он говорит... Нет, лагерь - это ужасно. Нам так повезло…
Им действительно повезло. Статус политэмигрантов даёт всё, а взамен не требует ничего (или почти ничего). Езди бесплатно на общественном транспорте, живи бесплатно в выделенной тебе квартире, бесплатно лечись, если надо, бесплатно учись, если хочешь... Раз в месяц приходи, получай «социал», в четыре раза превышающий пособие по безработице... В общем, сиди и сохраняй свои политические убеждения.
- Слушай, а почему ты не работаешь?
- Потому что это невыгодно.
- ??!
- Если я устроюсь на работу, нас снимут с «социала», нужно будет платить налоги и все прочее, как нормальные датчане платят, а зарплата чернорабочего - кем я еще могу быть без языка? - такова, что в итоге мы будем иметь меньше, чем сейчас...
- Ты снимаешь?
- Что?
- Ну, фотографируешь?
- He-а... Зачем?

«Ни черта они не делают,- сказала мне датчанка, блистательно владеющая русским языком и потому «опекающая» всех наших в Копенгагене. - И не могут. А, по- моему, не очень и хотят... Датский язык Сергей забросил, хотя ему открытка из школы приходила и все оплачено, нашими, между прочим, деньгами...»
Датчане - народ веселый и любознательный. До тех пор, пока ты представляешь для них интерес -а мой приятель его, безусловно, представлял, поскольку собой представлял шестую, близкую, неведомую часть суши, где, по слухам, нет колбасы, авокадо и кроссовок, но есть «загадочная русская душа», Достоевский и перестройка,- они с тобой с удовольствием общаются, пьют пиво и задают забавные вопросы на ломаном английском. Но мой приятель остался в Копенгагене, выпал из категории «человек из Союза» и попал в другую, довольно многочисленную и скучную - «эмигрант»... Эмигранты ориентируются в Копенгагене плохо, налогов не платят, деньги получают, ничего у них не происходит, поскольку не работают ц с людьми не общаются.,.

Мой приятель стал им скучен, вот и все. К тому же многие датчане совершенно искренне не могут понять, как можно из такой большой страны, в которой постоянно что-то случается, уехать в такую маленькую, где не случается ровным счетом ничего?! (Датские газеты, как я уже говорила, переполнены сообщениями из Союза. Союз, по крайней мере до войны в Персидском заливе, был главным экспортером такого ходкого товара, как новости. Правда, денег за это нам почему-то не платили...) Если бы статус политэмигранта действительно соответствовал истине, Сергей бы обязательно, хотя бы первое время, вызывал интерес у какой-нибудь датской партии. Но с точки зрения датских партий наше распространенное убеждение «НЕ МОГУ БОЛЬШЕ ЖИТЬ В ЭТОЙ СТРАНЕ» не является политическим, увы...
В Союзе возможность не работать для многих из нас представляется мечтой, желанным временем, которое можно с толком провести в очередях и решить, наконец, какие-то бытовые проблемы... В Копенгагене нет бытовых проблем.
Для того чтобы купить еду, требуется минут 20. Для того чтобы приобрести одежду на зиму - модную, дешевую, удобную, - дня два. Чем заниматься все остальное время? В Копенгагене? В тридцать лет?
- Ну, книжки читаю." Фильмы смотрю, видишь, сколько кассет? С Татьяной ругаюсь... Она мне с утра: «Балда, ты опять пожарил яичницу из яиц с двумя желтками?! Сколько можно говорить: яйца с двумя желтками нужны мне для кулинарии!» Я ей: «Не переживай, сейчас куплю!» А она: «Где ты купишь, сегодня воскресенье, «Ирма» не работает, а в других магазинах таких или нет, или они в три раза дороже!..»
- Работать по-прежнему не хочешь?
Этот разговор происходил уже зимой. Они собирались переезжать из двухкомнатной квартиры в центре в четырехкомнатную в пределах «Большого Копенгагена», ездили смотреть варианты, которые им подбирал чиновник из «эмигрантского собеса».
- Летом, дурак, не устроился грузчиком, а теперь эта работа ушла, а другой пока не светит, язык-то я по-прежнему... Хотя материально мы все-таки от этого проиграем, но все равно... Ладно, посмотрим. Ты лучше расскажи, как там, в Союзе?
- Да, что в Москве? - спросила Татьяна.
- Нормально в Москве,- сказала я. И почувствовала: они ждут, что я скажу: «Ужасно. Ничего нет, что будет дальше - не ясно и всем иногда бывает страшно...»
И тогда бы они почувствовали, как здорово, что они не там, в Союзе, а здесь, в Копенгагене. Потому что им там, в Копенгагене, может быть хорошо только по сравнению с тем, как нам здесь, в Москве, - не очень хорошо. Это сравнение им пока необходимо чувствовать постоянно. Иначе что остается? Книжки читать? Фильмы смотреть? Что? Но, может быть, это все-таки «пока»?
- Нормально в Москве,- повторила я и подумала: «Может быть... Будет когда-нибудь... Может быть, когда-нибудь всем - и вам, и нам, и здесь, и там будет нормально...»

Яна Зубцова, журнал «Столица» № 11-12, 1991 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1991-11-12
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?