•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Во что играют настоящие мужчины?

Во что играют настоящие мужчины?

Из закона «О печати и других средствах массовой информации».
«Журналист имеет право:
1/ искать, получать и распространять информацию...»
Статья 30
«Воспрепятствование со стороны должностных лиц государственных и общественных органов законной профессиональной деятельности журналистов... влекут уголовную ответственность и наказываются штрафом до пятисот рублей».
Статья 36


Как они галантны! Права была мама, ни разу в детстве не напугавшая меня дяденькой-милиционером.
Входишь — встают. Только откроешь рот — сразу бросаются накручивать телефонный диск, чтобы позвать кого-нибудь в свидетели. Встаешь — подают пальто. Уходишь — провожают до двери на улицу, чтобы, не дай бог, не вернулась.
Обожаю милицию. Первый вопрос всегда: «Вы какой материал будете писать: положительный или отрицательный?» Улыбаюсь по-американски: «Объективный». Они: «Да, вот «Огонек» тоже все ругал милицию, а как там кого-то убили, так сразу перестал». Намекают, значит, что с моей американской улыбкой можно заработать неприятности.
Улыбаюсь вымученно, по-советски: «А за положительный что?» Минута на размышление. Ответ готов: за положительный начальник ГУВД каждый год лично премирует журналистов. От 200 до 400 рублей в конверте.

Дальше следует обязательная лекция о вреде журналистики вообще. Аргументы известны и в подробном цитировании не нуждаются. Я давно уже чистосердечно призналась, что развалила страну, расплодила своей гуманизацией преступников и несказанно уронила престиж всех известных органов.
Меня опять скручивают муки совести, и в них стремительно тонет последняя надежда. «А можно?..» — вспоминаю напоследок о цели своего визита. «Нельзя! — отрезают по живому. — Тайна следствия!»
Мой хлеб — информация. Но если б ты знал, читатель; сколько информации я тебе недодала, сколько золотого времени потеряла, блуждая меж высоких кабинетов.
Судебный процесс закончен. Преступник получил свое, и, следовательно, все его злодеяния, открыто оглашенные в зале суда, перестали быть секретом. А мне мало казенных строчек приговора. Мне бы в душе его покопаться, а душа-то вместе с телом за решеткой.

Звоню судье, прошу разрешить свидание. Слышу: приговор еще не вступил в законную силу. Звоню через неделю — ждем кассационной жалобы. Еще семь дней — осужденный знакомится с протоколом. И каждый раз непременное добавление: «По закону на свидание имеют право только родственники и адвокат. Вы ведь не родственница?»
Я чту закон и вынуждена признаться, что, к сожалению, не состою в родстве с этим нехорошим человеком. Страшная догадка пронзает мозг. Значит, ПО ЗАКОНУ я обречена всю жизнь описывать собственное генеалогическое древо? Потому что про журналистов ни в одном законе специально не написано. Кроме, разумеется, Закона о печати.
Действую старым, проверенным способом. Жалуюсь на судью ее начальнику и не без злорадства слушаю в трубке его бодрый голос: «Конечно, конечно. Конечно, разрешим. Нет проблем».

Тщательно согласовываю время посещения мною уважаемого учреждения, заранее зная, что никого там не застану. Так и есть — ни судьи, ни начальника.
Решаю брать обоих с поличным. Приезжаю без предупреждения. Судейский начальник — профессионал! — демонстрирует такой горячий восторг от знакомства со мной, что хочется броситься ему на шею и расцеловать.
— А бумага у вас есть? — хитро прищурившись, охлаждает начальник мой пыл.
Но разве мое журналистское удостоверение из стали или кирпича?
— Что такое бумага? — патетически вопрошаю я. — Что она меняет в жизни? Сама напишу — сама подпишу...
— Э-э, нет, — торжествует тертый-пе- ретертый начальник. — А вдруг прокурорская проверка?
Мысленно желаю ему двадцать пять прокурорских проверок и пристегиваю еще сутки-двое к отпущенному мне сроку.
Наконец получаю в руки вожделенное разрешение. С дружеским пояснением девочек из канцелярии: «Все равно вас к нему не пустят. Он уже не числится за судом — сегодня отправили все документы».
Классная подножка! Но не так-то легко сбить с ног человека, охваченного творческим порывом. Мчусь в изолятор.

Понедельник — санитарный день.
Вторник — «по вашей бумажке можем разрешить только разговор через стекло по телефону». Как? О душе — через стекло? А диктофон в сумке?
«Пишите письмо генералу».
Ну, думаю, вы, ребята, не промах. Все вежливые, аж жуть.
Дорогие читатели! Не верьте крокодиловым слезам МВД, которые оно разливает ручьями по поводу нехватки денег. Это самое богатое министерство в мире. Оно содержит генералов, которым нечем заняться, кроме выдачи пропусков журналистам.

Еще сутки долой. Выясняю, что письмо с высочайшей резолюцией специальной почтой отправлено полковнику, главному человеку по исправительным делам. От Петровки, где заседает генерал, до Бутырки, вотчины полковника, четыре троллейбусные остановки. Спецпочта, по всей видимости, признает только авиаперевозки. Письмо, с утра подписанное скучающим генералом, она доставила бедному полковнику, обреченному на бессрочную отсидку в Бутырке, аккурат к концу рабочего дня. Я понимаю. Конец дня — дело святое.
На следующее утро вдохновенно накручиваю телефонный диск. Чтобы услышать роковое: «Фактически вам отказано».
Вот тут я срываюсь. Это предел. Или беспредел. Меня уже не интересует, как понимать таинственное «фактически» и кто он, бархатный голос в трубке, который, конечно же, «ничего не решает». Там нет настоящих мужчин — отчетливо осознаю я. Потому что настоящий мужчина умеет брать на себя ответственность.
Я влетаю в кабинет главного воспитателя всех московских заключенных, хлопаю об его стол диктофоном и задаю один-един- ственный вопрос. Кому станет плохо от того, что я поговорю часок с любезным моему сердцу негодяем?

А глаза обаятельнейшего начальника прямо-таки лучатся добротой: «Почему вы решили, что мы вам отказываем?» Потом- то уж мне шепнули на ушко: если б не мой отчаянный прорыв, ничего бы не вышло.
Можно сказать, у этой истории счастливый конец. А сколько других я не смогла или не успела рассказать?
Напротив меня сидит корреспондент Михаил Маслов и с тоской глядит на свой зеленый телефон. Странный человек, он заинтересовался работой так называемого разрешительного отдела ГУВД. Того самого, через который проходит все зарегистрированное и конфискованное оружие.
По моей просьбе Миша записал краткую хронику своих переговоров с руководителем упомянутого отдела.

«20 ноября: «Очень занят. Позвоните завтра». 21 ноября:. «Очень много дел. Позвоните в понедельник». 26 ноября, понедельник: «Срочное совещание у генерала». 27 ноября: «Совещание в главке». 3 декабря: «Я на больничном. Заскочил на работу на секунду. Очень болит сердце». 14 декабря: «Позвоните в понедельник. Хочу вам помочь от всей души. Жду звонка». 19 декабря, встреча состоялась: «Очень рад с вами познакомиться. Понимаете, масса работы, крайне занят. 24-го без звонка милости прошу ко мне. Мои сотрудники будут предупреждены».
Объятия. Поцелуи. Расшаркивания. (Читай сначала.)»
Я нисколько не сомневаюсь, что в одном из ближайших номеров вы прочитаете репортаж из этого загадочного отдела, начальник которого ни в грош не ставит журналистский труд. У нас крепкие нервы, и мы здорово навострились писать разные письма. Но кто позволил тому начальнику, безусловно, ратующему за правовое государство, плевать разом на весь Верховный Совет СССР, принявший же в конце концов Закон о печати?
Как это ни печально, совершенно очевидно, что закон этот действует пока только в той его части, которая касается учреждения новых изданий. Журналист же как был, так и остается бесправным «просителем информации». Можно, наверно, пойти на принцип, довести начатое дело до конца через суд, но это скорее вопрос личных ' амбиций. Пока дело будет бродить по судебным кабинетам, исчерпается сам предмет спора. Информация обладает способностью стремительно устаревать.

Все это, кстати, прекрасно понимает большинство рядовых работников Правоохранительных органов.
Однажды меня пригласили в далекий областной центр на интересный милицейский семинар. Встретили, отвезли в гостиницу — все честь по чести. Прощаясь в первый вечер, начальник розыскного отдела местного УВД сказал: «Завтра я буду делать доклад. В нем есть один раздел, который вам нельзя слушать. Мы попросим вас выйти на это время из зала. Только не обижайтесь, ладно?»
А утром мне показывают свежий номер «Комсомолки» с интервью Бакатина. И там черным по белому написаны два священных для милицейских сердец слова: «оперативная работа». Значит, можно?
Начался доклад. И вот мой крепыш-начальник доходит до заклятого места. И, сглотнув слюну... отважно продолжает, не попросив меня выйти. Не дожидаясь никаких специальных циркуляров!

Я не могу достойно описать то, что творилось тогда в зале. Головы присутствующих начали крутиться: то на меня, то на не то что покрасневшего — побордовевшего до кончиков ушей докладчика. И вдруг зал разразился громовым хохотом. А потом — аплодисментами маленькому, но очень смелому начальнику.
Конечно, ничего суперсенсационного для меня в докладе не было — чтобы не смущать еще больше, я даже перестала записывать в тот момент в блокнот. Но он создал такой мощный прецедент обоюдного доверия, к которому не остались глухи его коллеги из всех уголков России, что теплая волна благодарности захлестывает меня каждый раз, когда я вспоминаю о той поездке.
...Никогда не забуду и другой сценки, достойной театра абсурда.

Поднимаюсь по лестнице одного из изоляторов, заручившись уже всеми, какими можно, разрешениями. Вдруг навстречу что-то огромное, мохнатое (шапка низко надвинута на лоб), с тяжелым взглядом. По тому, как цепенеет мой сопровождающий, чувствую, что на меня надвигается очередное внеплановое препятствие.
— Вот, товарищ полковник, журналист...
Глаза начальника изолятора ошалело начинают вращаться, и я пугаюсь за его здоровье. Бия себя в грудь, он принимается вопить, что через его руки прошли уже сотни журналистов, и почему их, как на мед, тянет в тюрьму, и лучше бы писали, что хлеба нет.
— Меня воспитало КГБ, — взрычал последний раз мохнатый полковник и, резко повернувшись, закончил неожиданно монолог. — После зайти ко мне. Я скажу, как писать.


Ну что, на него, несчастного, в суд что ли подавать? Убогих всегда жалели на Руси. Я лучше еще раз перечитаю откровения любимого Феликса, которыми богато иллюстрированы стены всех аналогичных «офисов». И он поведает мне, что «повышение культуры в работе всех сотрудников ИТУ является первоочередной задачей, без разрешения которой нельзя улучшить дело перевоспитания правонарушителей».
Несколько лет назад все приличные органы обзавелись пресс-центрами, призванными, я так полагаю, помогать контактам между журналистами и должностными лицами, владеющими информацией. Но журналисты, народ мобильный, частенько сами узнают нечто, требующее проверки или комментария. Так вот, с некоторых пор я, приходя в отделение милиции или РУВД, натыкаюсь на один и тот же вопрос: «А пресс-центр вам разрешил?» То есть пресс-служба параллельно своим прямым обязанностям тихо-незаметно начала играть роль цензуры, с которой мы уже будто бы распрощались навсегда.

У меня лично нет претензий к сотрудникам пресс-центра московского ГУВД. Без них генералам, наверно, не пришлось бы читать моих пламенных писем — дальше проходной легендарной Петровки, 38 меня просто не пустили бы.
Ну а если взглянуть на их деятельность глазами цивилизованного человека?
Список телефонов милицейских и внутренней служб с подробным указанием, кто чем занимается, да дневная сводка происшествий, размноженная на ксероксе по количеству редакций, — вот, собственно, и все, что нам нужно. А уж как действовать дальше, сориентируемся. Информация, переданная через третье лицо, по пути теряет вместе с деталями всю свою прелесть.
К брифингам (ну какой же пресс-центр без модных брифингов!) с благоговением относятся, пожалуй, лишь иностранцы. Причем капиталистические. Для которых любая наша гласность в диковинку. Помню, на один из брифингов в МВД СССР пришел венгерский журналист с одной только целью — уточнить: несут ли ответственность милиционеры, круглосуточно дежурящие у ворот его дома, за его разграбленный автомобиль или нет. Если нет, то зачем они, простите, протирают там ботинки. Разберемся и доложим — ответили венгру. С тем и ушел, в сердцах махнув рукой.
А прочие остались записывать набор обязательных цифр. Им кажется, что в цифрах, которые там оглашаются, вся объективная реальность. Наивные! Зашли бы в любое районное управление в последний день месяца и посмотрели, как бедные следователи выжимают из себя статистику завершенных дел.

Кстати, любопытная деталь. Всюду, куда не пустят родного журналиста («да что там смотреть?» «да зачем вам это надо?»), непременно похвалятся: «Да у нас только что были американцы (французы, немцы). И кино снимали».
А недавно пресс-служба на Петровке пережила свое второе рождение. Вместо трех хорошо уже знакомых людей их теперь 13. И называются они Центр общественных связей. Пришлось трудоустроить целое политуправление, которое якобы отменили. Не «на землю» же их, бедолаг, давно забывших, как выглядит пистолет, спускать. А кому не хватило места под петровским солнцем, поехали в районы. Тоже представителями по связи с прессой.
Опутанные связями, как бабочки в паутине, мы держимся. У каждого журналиста, пишущего на криминальные темы, рано или поздно заводятся десятки друзей, которые не задают дурацких вопросов и не пытаются из последних сил латать очевидные прорехи системы. Им нечего скрывать, потому что служат они честно, и нечего терять — до них не доходят начальственные блага и привилегии. Они-то как раз прекрасно понимают, что делаем мы одно дело.
Мой телефон — 928-22-74. Учитывая возможные сложности в отношениях с руководством, тайну вклада гарантирую.
Елена САЛИНА, заведующая отделом права и морали

рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1991-04
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?