•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Маугли в солдатской стае

Маугли в солдатской стае

Он рос как вся дворовая шпана. Потом его призвали на военную службу. И новая людская стая взялась за воспитание по своим законам.
Виталий Слепенков в конце концов не выдержал жизни по законам человечьей стаи. Из армии - бежал. Нашему корреспонденту не так-то просто было встретиться с дезертиром. Запуганный людьми, он избегал любого общения. И все-таки беседа состоялась. Возможно, кое-кому речь нашего героя покажется слишком примитивной, а рассказы его об армии неправдоподобными. И все же, на наш взгляд, запись исповеди этого молодого человека представляет бесспорный интерес как документ эпохи. Изначально-то человеческое сознание - чистый и даже прозрачный материал. А то, что отразившаяся в нем жизнь уродлива и страшна, - его ли вина...


— Чем ты занимался до армии?
— Лоботрясничал. Работал где придется. На часовом заводе, грузчиком на автобазе, в ДОСААФ, на шабашках. До этого учился в интернате.
— Почему?
— Мать от меня отказалась, а отец лишен родительских прав.
— Пьянство?
— Да. До армии жизнь была такая... ребята, девочки, водка. Потом решил жениться в 16 лет. Жена — щвея-мото- ристка, ей было 17 лет. Жили с тещей. Даже когда женился, не изменился. Уже ребенок есть, полтора года. Вообще-то по правилам я должен был служить тут, в Белоруссии, потому что у меня ребенок маленький.
Вчера звонил — жена на развод собралась подавать из-за этой армии. Сказала-, что ей отказываются платить пособие — 35 рублей,— из-за того что я сбежал.
— Ты все успел в 18 лет. Где служил?
— В городе Хмельницком, на Украине,— в стройбате. Показали бетонный завод. Показали лопату. Бадью. И сказали: «Работайте, ребята». Работал 4 месяца.
— Дедовщина была?
— Конечно, была. Не такая, чтоб уж очень. А больше межнациональная вражда. Начальство, конечно, хохлов поддерживает, потому что прапорщики все местные — украинцы.
Мы, белорусы, вообще не дружные. Одного бьют, десять рядом стоят, смотрят. Даже если знают, что им ничего не будет: «Ай! А вдруг меня по лицу заденут?» Над нами смеялись за то, что мы по-белорусски не говорим, своих праздников не имеем, друг друга не поддерживаем. Бульбоедами называли.
Мы с Артуром всегда вдвоем держались. Правда, прапорщик нас специально в разные смены развел.
Честно говоря, меня так уж не били, потому что я всегда отмахивался. Пусть хоть десять человек нападут — всегда дрался. Я до армии драчуном был, бывало, и на хлеб себе кулаками зарабатывал вышибалой в ресторанах.
— В интернате у тебя тоже была жестокая жизнь?
— Да, постоянно драки, все остальное.
До армии я был бандит — не дай Бог.
Девочки, пьянки, драки. Пришел в армию — мне ко всему этому не привыкать. А тот, кто прожил всю жизнь тихо, по роже кулаком получил — и уже готов на все.
Чечены за меня постоянно заступались, так как я сам всегда за себя заступался. Они не любят трусов. До армии я много дрался, но в основном просто так. А в армии как-то серьезнее стал. Например, командир части, майор, ударил нашего солдата, белоруса. Я подскакиваю, откинул его: «Пошел на ...» И меня уважали за это.
Нос, видишь, какой горбатый? В армии доломали. Рукой, потом сапогом, потом еще трубой. А раньше прямой был.
Раз меня на иглу посадили. Потом я с ведром подходил к офицерам и спрашивал: «У вас не будет полведра пара?»
На губе по колено воды, бочка с парашей стоит, воздуха не хватает. Где спать? Приходится на эту бочку залазить.
Я просто не знаю, как тебе рассказать. Помню все, но рассказывать — настроение не то. Чтобы это рассказывать, надо выпить.
Постоянное состояние: идешь, все болит, и кровью плюешься. Потому что все отбито.
Или, помню, Дворников упал, его ногами по голове бьют. У него уже кровь изо рта пошла, глаза выкатились. Я думал — все, готов, а чурбан ему еще раз по затылку дал — и пошел. Его отливали, отливали — вроде нормально, стоит. Потом бух, опять завалился, из ушей пошла кровь. Страшно было.
Сейчас с ним поговоришь — он ненормальный. И зрение ухудшилось. А до армии нормальный был. Сейчас тупой совершенно. Какие-то детские мысли стали, вспоминает — может расплакаться. Бывает, нормально разговаривает, а бывает — «тормозит». Рожа и то ненормальная стала — смотришь и смеяться хочется. Но с тобой он разговаривать не будет — боится.
Не знаю, как высказать все. Когда я с кегебистом разговаривал, высказал ему 4—5 фактов. Он сразу притих: «Бывает. А это с тобой было?» Было.
А скольких ребят девочками сделали! Это же ужас. Меня тоже однажды «опустить» хотели. С одним украинцем началась у нас завязка, тут прискакала банда. Взялись за руки, поставили нас в круг: кто проломает кольцо и вылетит наружу — того опустят. Один раз я чуть не вылетел — не знаю, как удержался. Он шкаф здоровый. Если честно, я думал, он меня сейчас убьет. Но я понял, что нижняя челюсть у него не защищена. Раз удачно попал, и он вылетел. И его «опустили». Зэков же много там.
— Расскажи, как бежал.
— В нашем батальоне 350 человек, из них 70 — белоруры. Сначала договорились бежать 50 человек. Тянули жребий — кто побежит первым, потому что знали — если первых поймают, кости будут ломаться по-черному. Я не вытянул, но попросил одного, чтобы он отдал мне свою бумажку.
Бежали втроем — Дворников Александр, Артур и я. Приехали в Минск в форме. Родители у меня в Минске живут. Переоделись в старое, что до армии было. Потом прошли, посмотрели по балконам — может, чего висит. Но ничего не висело. Висело, но мокрое, одевать неудобно.
— Зачем убежал?
— Чтобы служить в Белоруссии. Там не живешь, а гниешь. Работа — сон — работа — сон. И больше ничего.
— Но если ты будешь служить в Белоруссии, будет то же самое: работа — сон — работа.
— Я понимаю. Я знаю, что будут бить везде. Но так как я здесь вырос, я этим воздухом дышал, эту воду пил, то здесь мне легче.
— Что теперь собираешься делать?
— Если не получится служить в Белоруссии, попрошу, чтобы меня направили строить дома для чернобыльских переселенцев, или пойду в милицию, которая собирается в Полоцке. Мне нужна ка- кая-то работа, чтобы прокормить себя.
Пока скрываюсь, а если меня возьмут силой, я просто руки на себя наложу.
— Ты это сам придумал или тебе посоветовали?
— Сам придумал. Мы еще когда ехали, так решили, я специально с собой бритву взял.
Мне вот чурки бритвой руку порезали. Выпала рука с кровати, они и порезали.
— А ты сказал, дедовщина была не очень.
— Я считаю, что дедовщина — это когда тебе даже дыхнуть некогда — постоянно в работе. Лично я считаю, что мне нормально жилось.
— Почему же тогда о самоубийстве говоришь?
— Пойми одно — я полностью задался целью служить в Белоруссии. А там гниешь. Даже дембеля бегут.
— Все-таки я не понимаю, зачем нужно накладывать на себя руки?
— Чтобы что-то изменилось.
— Ты был таким «бандитом», как сам говоришь, а сейчас вдруг стал «борцом за идею». Не кажется ли тебе, что это не стыкуется?
— До армии человек — тупое существо. Он ничего не понимает в жизни, потому что он еще не был свободным человеком. Я вот 8 лет отучился в интернате, не видел свободы ни физической, ни материальной. Я и сейчас жить не умею. Допустим, мне сейчас тысячу рублей дали. Я знаю, что если жене ее не отдать, то за один день спущу.
В части, когда собирались, мы не говорили — «слышь, пацаны». Говорили — «товарищи». Даже если мы с тобой спим на соседних койках, вечером пойдем вместе к девочкам, тебе говорю «товарищ». С каждым — на «вы». Честно говоря, я повзрослел за эти полгода.
— Вас заставляли «товарищ» говорить?
— Нет, мы сами. Сами, понимаешь? Просто культуру как-то развивали. Вот сидят эти 50 человек. Сказать им «мужики» или «пацаны», они будут относиться к твоим словам несерьезно. Надо, допу-
Не долг, а повинность?..
стим, листовки отпечатать ночью. Даже если «чмошник» всю ночь стирал, а в 5 часов собирается лечь спать, он все равно будет печатать листовки до подъема.
- Какие листовки?
— Допустим, Белорусский народный фронт (БНФ) прислал нам листовки, мы переписываем их и отдаем в другие части. У нас листовка, если ты хочешь насовсем забрать ее себе, стоила 20 рублей. Эти листовки у нас ценились как кусочек родины. Артур украл в штабе белорусские газеты, мы их читали раз пять. Я половину слов не понимаю, но все равно читаю. Интересно — и все.
Недавно я тайком пробрался в свою часть. Оказывается, пацанам сказали, что одного из нас посадили, а другие двое в дурдоме сидят. Что один из нас сдался, а остальных БНФ сдал.

От редакции
Безусловно, надо создавать национальные землячества, школы, газеты и, может быть, даже национальные армии. Но мы не должны обольщаться, уповая на чудодейственную силу какой-либо одной из этих мер. В тех же национальных армиях солдаты могут опять начать уничтожать друг друга.
Невозможно в одночасье восстановить народную нравственность, которая, подобно плодородному слою почвы, вымывалась из наших душ все эти годы. Но у каждого человека, если он еще считает себя таковым, существует предел, когда он понимает, что нельзя уподобляться животному, заниматься богопротивным делом. Вчерашний Маугли начинает впотьмах искать какие-то духовные опоры, натыкаясь на язык, культуру своего народа, которые он, в сущности, не знает.
Значит, не совсем еще вымыли плодородный слой из нашей духовной почвы. Есть надежда, что он будет когда-нибудь восстановлен.


рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1991-04
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?