•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Чрезвычайный и Полномочный посол Российской Федерации в Соединенных Штатах Америки Владимир ЛУКИН: «Мы страдаем комплексом обиженной великодержавности»

Владимир Лукин родился в 1937 году, народный депутат России, председатель Комитета ВС России по международным делам и внешнеэкономическим связям. В феврале 1992 года Указом президента назначен Чрезвычайным и Полномочным послом Российской Федерации в Соединенных Штатах Америки.

Чрезвычайный и Полномочный посол Российской Федерации в Соединенных Штатах Америки Владимир ЛУКИН: «Мы страдаем комплексом обиженной великодержавности»

— Владимир Петрович, когда и как вы узнали о том, что назначаетесь послом в США?
— Узнал, находясь в Америке, Я был включен в состав делегации, сопровождавшей президента в его февральском визите в США, но улетел из Москвы раньше других членов делегации. Чтоб, так сказать, прощупать почву перед визитом президента Ельцина. Так вот, позвонив оттуда в Москву, домой, узнал от сына, что вроде подписан уже указ о моем назначении... Вот и все.

— И что же, предварительных бесед с вами никто не вел?
— Нет, никаких разговоров с высшим начальством по этому поводу у меня не было. Ну, вообще-то уже определенное время об этом говорилось, но так, знаете, в общих чертах, как бы неконкретно. Просто среди возможных трех-четырех кандидатов называлась и моя фамилия, не больше. И, кстати, в самое-то последнее время моя фамилия стала называться реже, поэтому я окончательно успокоился на этот счет и отбыл в Америку... А потом прилетела и вся наша делегация во главе с президентом, все завертелось, и было уже не до этих мыслей. И вдруг во время одной из встреч на высшем уровне Борис Николаевич просто... представляет меня Бушу в качестве нового посла.

— И какова была ваша реакция?
— Единственное, что я сказал, это то, что я не могу быть послом, так как решение должно быть принято двумя президентами... На это мое замечание Буш сказал нечто вроде того, что, мол, в добрый путь и так далее. То есть как бы тут же выразил свое согласие с решением Ельцина.
А вообще-то я воспринял это назначение, не буду лукавить, со смешанными чувствами: я не хочу отсюда уезжать, я весь здесь, в этой жизни. Во всяком случае полтора года я считал, что занимался своим делом, был полезен для России и находил в этом интерес. Ведь утверждение парламентаризма — это великое дело! Но, с другой стороны, с профессиональной, .мне, человеку, 19 лет занимавшемуся американскими делами в Институте США и Канады (диссертацию я защитил по американо-китайским отношениям), понятно, что сочетание моего политического опыта и профессионализма делают меня... как бы это сказать... естественным кандидатом на данном этапе. Хотя я, конечно, мог бы назвать многих истинных профессионалов-американистов, достойных занять посольский пост, но вот такого именно сочетания, как у меня, у многих, может быть, в настоящее время и нет (что, кстати, важно не только для нас, но и для американцев): это и политик, которого Ельцин представил как человека, пользующегося его полным доверием и от его имени могущего вести дела, это и парламентарий, и так далее. А для меня самого это, конечно, и с интеллектуальной точки зрения очень интересно, и новый, значительный уровень ответственности. Я уже говорил как-то, что не принял бы никакого другого дипломатического поста за пределами Москвы, кроме этого: больно уж высоки ставки, велика ответственность. И поскольку и президент, и Верховный Совет (а между ними, я знаю, была достигнута договоренность относительно моей кандидатуры) считают, что я являюсь тем кандидатом, который соответствует нынешним делам и сегодняшней ситуации в наших отношениях с величайшей державой, так как же я могу отказаться?

— И вы, естественно, освобождаете пост председателя Комитета по международным делам...
— Конечно. Но я, это столь же естественно, остаюсь народным депутатом России. И это очень важно, потому что в Америке, как известно, власть рассредоточена, она не совпадает с нашими традиционными представлениями, так как это настоящая демократическая страна: источником власти там является и президент со своей структурой, и конгресс в неменьшей степени, и бизнес, и интеллектуальная община, и академические слои тоже сильно влияют на принятие важных решений, особенно внешнеполитических, и, конечно, пресса. И все это надо понимать, ориентироваться в раскладке сил, просчитывать, так сказать, дозировку своего внимания к различным слоям общества и т.д. И во всех этих сферах у меня есть давние заделы, старые друзья, я представляю, кто есть кто в Америке. Словом, я с интересом жду новой работы в Америке. Мне это тем более интересно, что это как бы мой возврат в прошлое (после многолетней научной работы в Институте США и Канады), но уже на некоем новом витке. И то, что я еду туда парламентарием, делает меня, может быть, адекватным представителем российской демократии на почве демократии американской. Думаю, что смогу там на одном языке разговаривать и с президентскими структурами, и с госдепартаментом, и с конгрессом (как имеющий опыт парламентаризма), и в сфере бизнеса, где у меня есть тоже некий задел (полтора года мне приходилось работать над созданием экономического законодательства), и, наконец, с прессой — я как-никак член Союза журналистов с 1968 года.

—Да, опыт у вас большой. И в частности, в области не только российского парламентаризма, но и бывшего союзного. Как вы, кстати, оцениваете свою недолгую работу в качестве заместителя председателя бывшего Совета Республик бывшего Союза ССР?
— Как весьма ответственную и серьезную. Я не из тех, кто бурно радуется развалу Союза. Я глубоко убежден, что на каком-то этапе мы еще будем тесно сотрудничать на том пространстве, которое было союзным. Конечно, без всяких уже имперских тенденций. Мне довелось уже писать, что нам решительно надо «стереть имперские черты». Но ни в коем случае не стереть наши естественные исторические, культурные и иные традиции и связи. Поэтому я с удовольствием выполнял эту работу, рассчитывая, что мы все-таки найдем какую-то приемлемую для всех форму союза. К сожалению, этого сделать не удалось, события пошли другим путем... Но я глубоко убежден, что нам необходим переходный период к более развитым формам независимости, иначе все колесо повернется обратно. И это будет хуже для тех стран, которые сейчас очень сильно спешат. Без переходного периода и распад Британской империи, например, обошелся бы большей кровью. Это я знаю как историк. Пружина колеса истории при чересчур резком форсировании событий может отбросить эти спешащие страны назад даже за те пределы, с которых они начинали.

— Мы видим все, что этот процесс уже начинается...
— Да, он уже начинается. Ведь, вспомним, все революции начинались с благородных, возвышенных ожиданий всеобщего благоденствия через несколько дней, а кончались... погромами, резней и т.д. И чем более быстро, бурно они, эти революции, развиваг лись, тем хуже было потом. Это не мешало бы знать лидерам, сгорающим от нетерпения на бывшей союзной территории.

— Не кажется ли вам, что амбиции новых лидеров в части их самоутверждения доходят подчас до больших странностей: например, известно ли вам, что украинские представители в Америке ставят условие российским и, видимо, другим тоже, чтоб общение с ними велось на украинском языке?..
— Да, я слышал об этом. К большому моему сожалению, я не знаю прекрасного украинского языка. Что ж, будем общаться на английском, для меня проблем нет. Ради бога...

— Но нормально ли это? По-человечески?
— Это, конечно, экзальтация. Но это, я считаю, детская болезнь. В данном случае — детская болезнь раненых национальных чувств, замешанных на комплексе неполноценности. Что делать?! К сожалению, у каждого свои комплексы. Наш российский комплекс — это комплекс обиженной великодержавности, у других — комплекс неполноценности... Надо спокойнее, потише разбираться с этими вопросами. Во всяком случае, не с горящими глазами и не размахивающими вокруг носа кулаками. В отношениях со странами СНГ многое, я убежден, зависит от нашего ума и такта. И вместе с тем — от нашей твердости. Потому что есть две опасности. Первая — опасность шовинизма, безудержного и непросвещенного. Вторая опасность — российская, как я ее называю, радикальная традиция мазохизма: берите все, что хотите, а что нам останется — и за то спасибо... В первом случае нас подстерегает шовинистический взрыв со стороны крайне настроенных слоев населения. Жириновского же порождают те люди, которые говорят: «Нам ничего не надо. Мы можем создать на нашей территории 50 или 100 государств»...

— Каков же выход?
— Выход, я считаю, для нас один — разумная, рациональная середина: просвещенный, основанный на современных демократических структурах патриотизм. Который предполагает, что у России есть свои национальные интересы и она должна их отстаивать. Она не может бесконечно раздеваться и сдирать с себя кожу, но она должна при этом учитывать и интересы своих соседей. Вот здесь и существует очень тонкая, сложная грань, сферой которой, кстати говоря, и является дипломатия.

— Одна из таких проблем, находящихся сегодня на этой грани, — Крым?

— Да, это одна из горячих проблем. Мы должны пройти здесь аккуратно, по очень узкой, тонкой дорожке дипломатии.

— А вам не кажется, что вопрос принадлежности Крыма поднят в российском парламенте, мягко говоря, не слишком своевременно?
— Но это же не первое звено в цепи! А сво- евремен ли такой принцип решения проблем: «все, что на нашей территории, — наше»? В том числе — Черноморский флот? Разве не это привело к дестабилизации обстановки? Разве своевременно буквально через неделю после принятия совместного решения в договоре об СНГ, где четко записано, что все мы признаем единое руководство единым стратегическим пространством, делать вид, что никакого подобного соглашения не существует?.. Так что «крымский вопрос» — это лишь звено в общей цепи. И как раз просвещенный патриотизм не должен говорить: ах, вы настаиваете — так берите! Так у вас заберут все, последние штаны... Реальные государственные интересы всегда отстаиваются. Главное — чтоб это делалось не военным путем. Когда меня избирали в депутаты, я говорил: «Я за единое наше государство, но без пролития крови, без насилия». Но есть определенная грань, за которую нельзя отступить назад.
Этого, кстати, не понимал Горбачев...

— Автор «нового мышления»?
— Да, его «новое мышление» основывалось на том, что он, допустим, говорил: «Этого — нельзя». А ему в ответ: «Да... пошли бы вы!» Тогда он говорил: «Ага-а, ладно. Пошел. Но — тогда другого ни в коем случае нельзя». А ему опять: «Да пошли вы...» А он снова: «Хорошо, пошел. Но — вот уж этого-то никак нельзя!» А ему — то же самое в ответ... И так далее. В такой политике нет конца. И это называлось «новым мышлением»... А надо было четко и ясно прочертить линию наших интересов, на которых мы должны стоять. Иначе же с нами никто не будет считаться и, тем более, уважать. Это политическая реальность, которой миллион лет.

— И вы готовы к тому, что в отношениях с Америкой вам придется претворять эти принципы в жизнь?

— Несомненно! Я — противник односторонних полных раздеваний. Но горячий сторонник параллельных, вернее, встречных конструктивных действий. Мы же вот сейчас сокращаемся с Америкой в вооружениях. Но договорились, что будем сокращаться вместе . То есть чтоб перестать быть врагами одновременно. Сокращаемся до 2000—2500 ядерных боеголовок, но с тем условием и с такой взаимно оговоренной структурой, при которой ни одна сторона не могла бы нанести первой ядерного удара. Исключительно на взаимной основе.

— Не слишком ли радикальные меры мы взяли на себя?
— Нет, это же предполагает встречные меры американцев.

— А если их не последует?

— Тогда и наша программа будет откорректирована.

— А технически мы, как по-вашему, это «потянем»?
— Так американцы ведь уже выделили и в дальнейшем собираются выделять специальные ассигнования на помощь нам в этом отношении. Все будет зависеть от темпов. Хотим убрать ракеты быстрее, потребуются определенные мощности, технологии и т.д. Все эти технические вопросы будем утрясать с американцами сообща.

— Каковы будут ваши первые шаги в роли посла?
— Ну, разумеется, будет стадия моего первичного знакомства с ситуацией и вхождения в те сферы, влияющие на американскую политику, о которых мы с вами говорили. А если говорить о конкретных задачах, как я их вижу, это прежде всего, конечно, участие посольства в процессах разоружения, конверсии военного производства, оказания продовольственной помощи нашей стране (а в Америке есть и структуры, и желающие оказывать такую помощь), налаживания нормальных экономических связей на стадии нашего выползания из кризиса. Ну и, конечно, одна из важнейших функций посольства — создание у американцев правильного представления о нас, о России.
Григорий КРОШИН


рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1992-08
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?