•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Из жизни похоронной комиссии

Русская история закончилась какой-то дурацкой шуткой. Союзные депутаты еще голосовали второпях за листок о прекращении СССР, когда кремлевский рабочий уже свинчивал вывеску с надписью «Верховный Совет СССР», а комендант пересчитывал казенные фикусы. Затем на выходе охрана подвергла народных избранников личному досмотру, в просторечии именуемому «шмоном», — и государство, являющееся постоянным членом Совета Безопасности ООН, было ликвидировано без единого выстрела.

Никто не заметил, что в результате этих бесцветных действий советские граждане остались под Новый год единственными носителями упраздненной государственности. Отлетев от разоренного Союза, вся полнота власти, согласно европейской правовой аксиоме, должна была вернуться к своему источнику — к нам, сообществу советских граждан.
Этого не произошло; точнее — этому не позволили случиться. Горбачев ушел своевольно и в нарушение всех державных законов; он даже не освободил присягавших ему от присяги. Мировые лидеры мгновенно признали в президентах-инициаторах декабрьского переворота единственную власть на территории СССР. Триста миллионов советских граждан, с ведома и согласия цивилизованных стран, просто передали в подданство их новым территориальным администраторам.

Нас не спросили, потому что не сочли вменяемыми. С точки зрения международного сообщества, любая власть в нашей стране сегодня безопасней народа. Приемлемая для мира государственность не исходит от нас как от граждан — она предлагается нам в бесплатном порядке, исходя из «интересов мировой стабильности». Кремль рассматривается как общеконтинентальная комендатура; президент одного из новообразованных государств занял кабинет президента государства упраздненного — и поговорит оттуда по телефону с американским президентом: так выглядела вся инаугурация СНГ.
Запад спешит заслониться от непредсказуемого советского дикаря полицейской силой, заменяющей в его комбинациях исчезнувший Центр.

Страх западного мира перед «русским бунтом, ядерным и беспощадным» принес Федерации ключевые регалии бывшего СССР. Никто при этом не заметил, что на мировую арену вышла страна, не удосужившаяся учредить собственную государственность и не имеющая признанных границ, армии и гражданства.
Российская Федерация не спешит входить в берега европейской традиции потому, что с самого начала создается в геополитической тени сверхдержавы: России отведена роль опекунской комиссии. Мир приветствует и готов оплачивать не новое правовое государство, а гробовщика — местоблюстителя коммунизма. Но что сулит московской государственности ее очередная всемирно-историческая роль?


В обосновании западной реакции на декабрьский переворот ощутима семантическая подмена: СССР на Западе и прежде именовали «Россией», так что появление на его месте государства под тем же именем и флагом кажется возобновлением до идеологической государственной основы. Но Российская Федерация явно не та Russia, совместно с которой Америка утверждала ООН. Этот анклав былого Союза, управляемый политиками, уничтожившими союзную государственность, населен людьми, по сей день сознающими себя ее гражданами и стесненно переживающими новые, усеченные, непонятные им границы.
Население Федерации идеологически объединено только ностальгией по «исконному» государству. Единой и неделимой зато сознает себя — поверх всех границ — кремлевская власть. Сегодня это выглядит как претензии на «исконно российскую» Советскую Армию, «исконно российский Крым» и... раз так, что для нас не исконное? Чем Севастополь исконней Киева, Тифлиса и Вильно — старинных губернских городов России?

В качестве «правопреемника» ельцинская Россия наследует именно те неразрешимые конфликты и противоречия, которые помешали СССР преобразоваться в нормальное государство. Россия, например, притязает на покровительство бывшим советским гражданам — но, оттягивая принятие закона о гражданстве, играет на размытом тождестве понятий «советский гражданин» и «россиянин». Она наследует неподъемный для реформируемой экономики военно-стратегический потенциал сверхдержавы — при исчезновении сверхдержавных интересов и сверхдержавной ответственности.
Одна из наиболее болезненных для Европы и США особенностей происходящего та, что на Востоке возникла система государств, лишенных обычных признаков государственности: легитимности властей, признанных границ, собственных армии и валюты, — зато с полным набором всех мыслимых межгосударственных противоречий. Роль арбитра СНГ отведена американскому президенту; но если бы он согласился на это лестное предложение, США надолго утратили бы свободу рук в Евразии.
Панический страх перед этим вселенским оползнем вынудил Запад предпочесть ускорение правовой демократии в Евразии — поиск местного полицейского. Единственной кандидатурой на эту роль, естественно, оказалась Российская Федерация.

Однако нищая антикоммунистическая Федерация рассчитывает как раз на то, чего хочет избежать Америка: на долгий период всемирной несбалансированности. Если бы США пришлось в будущем основывать свою политику на краткосрочных союзах и блоках, Россия смогла бы продавать Америке свою поддержку рознично и за неплохую цену. Роль России как евразийского ОМОНа — единственный вариант «доктрины Брежнева» для СНГ, на который, кажется, согласны некоторые лидеры мирового сообщества.
Но еще в прошлом десятилетии США осознали шаткость антикоммунизма в роли критерия союзной верности. Фолклендская и иракская войны окончательно уценили доктрину «своего сукина сына», и причина проста: антикоммунистическая диктатура очень кстати в момент «кто кого?», зато в долгосрочном плане она обычно создает для США проблемы. Участие Федерации в Совете Безопасности и в НАТО — жестокое искушение для дилетантов, да еще в комбинации с ядерными амбициями.

Кремль рассчитывает сейчас на аванс за благоразумие. Однако неизвестно, сохранит ли он его и после расчета?
Можно твердо сказать — с концом СССР невозможен никакой законный правопреемник этого злосчастного всемирного недоразумения.
Мир заново переживает нечто из истории становления Североамериканских Штатов. Снова по безвластным, опасным просторам кочуют люди, разочарованные в авторитете власти и алчущие простых ценностей — собственности, безопасности и свободы. И снова их подкарауливают — бандиты, правительства, армейские вербовщики и сборщики налогов в пользу чуждых им государств.
Былая власть над людьми сегодня лежит в грязи и позоре, поджидая первого, кто ее поднимет; пока же в президентских дворцах царят эпигоны-местоблюстители. Они догадываются, сколь призрачны основания их власти — и осеняют себя символами, вид которых невыносим всякому, кто помнит их смысл.

Кремль что угодно, но не оплот российского гражданства. Этот мрачный музей-заповедник подобрал и скопил регалии крепостной государственности, отвергнутой гражданами трижды за один век. Кремлевская цитадель так же мало символизирует выборное начало, как Тауэр, Шлиссельбург или Вальфщанце. И если Запад в страхе перед «ядерной Югославией» приветствовал новых хозяев, он ни на йоту не обманывается нашими разговорами о демократии.
От Москвы Запад ждет не демократии, а порядка и экономической либерализации. В Вашингтоне надеются, что складывающаяся диктатура станет хрестоматийной рыночной диктатурой «с национальной окраской». Сомнительно, однако, что в данных обстоятельствах правительство России сможет делать два дела: «возрождать величие» государства и демонстрировать архаичную «экономику величия». Первое дело увлекательно и капиталоемко; оно непременно подомнет под себя второе.

Несомненно, мы втянулись в духовную катастрофу небывалых масштабов. Прежние государственные институты, гербы и знамена, политическая мораль — все, чего коснулась кремлевская власть, мертво или умирает: Но крушение государства привело к неожиданному результату: возникли миллионы его истинных правопреемников, вчерашних граждан, которым — и им одним — решать теперь, кто они и кем явятся в мировую семью народов, какие государства решат учредить.
По смерти СССР только мы — его граждане — остаемся единственным источником любой новой государственности на российской земле. Граждане, как они не плохи, составляют последнюю надежду России в конце ее странной истории. И если мы не отречемся от нашей свободы сами и не допустим, чтобы ее у нас отняли под предлогом «возвеличивания России», нам еще предстоит предпринять создание нового, свободного правового государства.
Глеб Павловский

Глеб Павловский, 40 лет, ответственный секретарь журнала «Век XX и мир», в прошлом диссидент, в настоящем... диссидент.
Достойный путь интеллигента: одесский университет, исключение из комсомола за организацию левой студенческой коммуны, преподавание школьной истории в сельской школе, издание независимого журнала в Москве; и далее, как по писаному: арест, тюрьма, ссылка, сезонные работы.
Снова появившись в столице на заре перестройки, он дает в долг своим более «удачливым» друзьям, морально поддерживает их в трудную минуту и пытается собрать в новые культурно-политические начинания.
Воспитанный самиздатом, Глеб Павловский — блестящий публицист. Однако его статьи всегда шокируют, а с его пером всегда спорят.
Как и всякий нормальный человек, Павловский подвержен страхам. Двум страхам. Страху «коричневых» и страху того, что время здравого смысла еще не пришло.


рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1992-07
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?