•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Александр Телих. Раздавленный собственной тенью

Его расстреляли в 88-м. Для безликого большинства Андрей Бышловский из Донецкой области остался убийцей-маньяком. Для тех, кто его знал, но не задумывался, отчего ЭТО случилось, — тоже. Иначе о нем думают лишь единицы.
Да, он преступник, он присвоил себе чужое право распоряжаться жизнями. Но он родился таким и был до конца собой. И, будучи внешне нормальным, он нес на себе печать смерти. Убийцами рождаются. Мне никто не докажет, что ими становятся. Сознательными убийцами. Чувство долга и страх на войне — не в счет. А ведь их много — уже живущих, мечущихся, запрограммированных природой киборгов. Рано или поздно они выполнят свое предназначение. Он чувствовал свое будущее, об этом свидетельствуют его дневники. Он знал...
Из дневника Андрея Бышловского: «Страшно мне сейчас или нет? Интересно, как же это произойдет? Говорят, что есть такая комната, которая вся автоматически простреливается — стоит только наступить на определенную плиту. И все. Неожиданно. Адвокат — дурак. Чего ерепенится? Все равно бы дали то, что дали. Защищать! Кого? Меня? Свихнувшегося на почве секса маньяка, как шипела одна из свидетельниц на суде. Стая шакалов. Зачем защищать ? Кого я просил об этом?
Господи, зачем я это делал? Почему ты допустил это? Семь жизней против моей одной! Скажи же хоть слово! Молчишь? Да пошел ты...»
Он очень быстро созревал. В детском саду во время тихого часа раздевал с друзьями единственную среди них девочку. И так продолжалось долго — пока она не рассказала отцу. Потом Андрей вспомнил, что инициатива в таких «играх» всегда исходила от него.
Позже, когда стал немного старше, крутился под окнами заводской бани, подглядывал. Перечитывал горы литературы ради пары строчек «про это», рвался на «взрослые» фильмы. Где-то раздобыл затертую обложку «Плейбоя» и часами разглядывал ее. Это было в детстве.
Из дневника Андрея Бышловского: «С Ольгой мы учились в одном классе, но почти не общались. Она считалась красавицей — из разряда «гордых и неприступных». Чем-то тянула к себе эта девчонка. Я не испытывал к ней никакого чувства. К ней именно тянуло.


На свое семнадцатилетие из всего класса я пригласил только Олю. Ее это удивило, но приглашение она приняла. Может быть, в надежде найти новую компанию.
Родителей заранее выпроводил на дачу... Вскоре ушли гости, и мы остались вдвоем. Ольга сразу стала скованной, а я медлил, хотя в качестве своей первой женщины выбрал ее давно.
Я протянул ей руку, она подала свою. Потом я бесцеремонно сгреб ее в охапку. Она не сопротивлялась. Только когда я стянул с нее одежду, оставив в голубой тельняшке, она будто проснулась, рванулась к выходу, но на пути встал я.
«Нет, дорогая, ты так просто отсюда не выйдешь».
Закрыв ладонью рот, сшиб ее на пол, на ярко-красный ковер. Она укусила мне палец, а я сильно придавил ее к полу. Я впервые причинял физическую боль женщине...
Оля больше не сопротивлялась, она плакала. Я разорвал на ее груди тельняшку. Она говорила «не надо, не надо» и вдруг ударила меня. Удар получился не сильным, хоть и пришелся по носу. Но не боль остановила меня: я будто впервые увидел ее. И я оттолкнул ее и сказал, чтобы уходила».
Об этом случае никто так и не узнал, но больше Бышловский не отступался от своего...
Прошло время, у Бышловского было уже много женщин, а ему хронически чего-то не хватало. Все чаще он вспоминал, как билась и рыдала на полу Ольга. Красный ковер. И она, как клочок бумаги, размокший в луже крови. Почему он ее тогда не тронул? Почему дрожь пробегает по телу при воспоминании о чужих слезах и боли? Что так тянет к страданиям?
Андрей больше не мог просто спать с женщинами. Он хотел большего, он созрел для того, чтобы перешагнуть черту, за которой лишь крутой спуск и не изобретен тормоз, чтобы застопорить ход...
Из дневника Андрея Бышловского: «Пляж был малолюдным — только компания играла в карты, двое мужчин и три женщины. Самая молодая из них набросила халат и пошла к лесу. Я знал, к какому месту она выйдет. Я обогнал ее и спрятался за деревом. Женщина шла ко мне. Она остановилась метрах в трех от меня и присела на корточки. Сил сдерживаться больше не было. Я сшиб наземь женщину, зажав ей рот рукой. Она забилась в моих руках, но я ее придушил. Женщина агонизировала. Меня бил озноб — не от страха, а от дикого возбуждения и радости. Я обретал то, к чему долго не мог найти ключа. Вид вывороченных глазных яблок приводил меня в восторг. Странный восторг. Я медленно разорвал халат, лифчик и трусики. Голова женщины лежала в ее же собственных испражнениях. Я насиловал мертвое тело, целовал, кусал холодеющие губы. Прошло минут десять. Ясно, что долго оставаться тут нельзя — будут искать. И я ушел».
Разговоры об убийстве затихали постепенно. А он уже знал, кто будет следующей жертвой...
Из дневника Андрея Бышловского: «...Я не переносил красоты, потому что это зло. Искал добродетель как свою полярность? Почему-то вспомнился случайно подслушанный в детстве разговор. Бабушка рассказывала кому-то о моей детской болезни: у меня были приступы, я задыхался. Меня отнесли к бабке-ворожке. Та пошептала, влила в рот какие-то капли. Денег она не взяла, но предупредила: «Знайте, что он выбрал его». Тогда бабушка одела мне ?крестик. Я его не снимал. Нравилось. Хотя ни в кого не верил. Когда я немного вырос, начались мои метания: иногда бывало что-то вроде провалов в памяти — забывал, что делал секунду назад и вообще где находился. А в старших классах заметил странную вещь: на некоторых фотографиях я не узнавал самого себя. Вроде мои черты лица, но это не я. Словно на миг выглядывал изнутри меня кто-то другой — улыбающийся, со сведенными в крючок пальцами...
Валентина работала учительницей. Познакомились на одной из вечеринок. Она была старше меня на шесть лет, но это не помешало ей влюбиться.
Я сказал бабушке, что еду в город к родителям, но поехал к Вале... Я осторожно поднял ее на руки и понес в дом. Положил на кровать. Включенная лампа отсвечивала в ее глазах.
— Ты приехал ради меня?
Лихорадочно работала мысль. Как быть? Душу рвало в клочья. Во мне вдруг проснулась жалость, но я не хотел отступаться от своего. Жалость — самое гнусное качество человека. Птицам, зверям она недоступна, и это дает им право возвыситься над другими или умереть в когтях победителя. Она оставляет сильному право быть им.
Валя была в моей власти, и все же что-то не давало мне убить ее. Вряд ли это было любовью. Этого понятия для меня не существовало».
Любви для Бышловского не нашлось в этом мире с самого рождения. Мать отказалась от него в роддоме, но на следующий день забрала. Через неделю перестала кормить грудью и отдала на воспитание бабушке. Его вырастили на деревенском коровьем молоке и при/
ласкали добрыми, но не материнскими руками. Он всегда был одинок.
Когда Андрею было лет десять, его избил пьяный отец. Правда, он быстро остыл и швырнул мальчику на колени кипу порнографических журналов: «Смотри, а на меня не злись». А наутро съездил ему по уху и орал на весь дом: «Где ты взял это, сука! На губах еще молоко не обсохло, а уже на баб голых пялишься!»
Он много раз убегал из дома, а его ловили и сдавали родителям под расписку.
Из дневника Андрея Бышловского: «Почему-то я начал смеяться. Валя протянула ко мне руки, но я их оттолкнул. Ее лицо покрыла неестественная бледность, а тело замерло, когда я ударил ее в висок. Я не этого ждал. Я хотел конвульсий и предсмертных хрипов, а их не было. Я схватил подол ночной рубашки и разорвал пополам. Направил свет лампы на Валентину. Ее лицо было спокойным: ни гримасы, оскала зубов. Лишь то, как неестественно была подломлена одна рука, наводило на мысль о насилии. Я достал старую бритву и сделал несколько надрезов ей ТАМ. Пошла кровь. Я лег на остывающее тело. Не спешил, двигался медленно, стараясь растянуть удовольствие. Но того, чего хотел, не получал. Вдруг меня стало мутить от исполосованной женской плоти, от чужой крови на моем теле, и я едва успел подняться, прежде чем меня вырвало. Я смотрел на истерзанную Валентину, и из меня выливалось то, что орело на самом дне.
Немного отдышавшись, я вытерся краем простыни и бросился из дома. За километр от села свалил мотоцикл в кусты, упал на землю. Истерика. Я марионетка, но в чьих руках? Я ведь в своем уме. Почему тогда я поступаю против своего желания? Кто я?»
Бышловский пролежал в придорожных кустах больше часа. Потом он поднялся и выкатил мотоцикл на дорогу... Он смеялся над собой — над тем, что час .назад рвал от беспомощности траву и катался по земле. Сегодня же ночью он повторит все, только в городе.
На следующее утро в городском парке нашли окровавленный труп с клочьями висящей на груди и лице кожи и исполосованными бритвой ногами. В село Андрей вернулся через неделю. Посвежевший — словно впитал в себя всю пролитую кровь. Он ликовал.
Из дневника Андрея Бышловского: «...Я впервые понял, как велико счастье быть абсолютным судьей, обладающим правом казнить и миловать. В моих руках извивались сначала одна, а на следующий день другая практикантки из медучилища. Умоляли оставить в живых, соглашались на все. Я позволял им все перепробовать ради спасения. На что способен человек, через что он может переступить, лишь бы сохранить жизнь? У меня появилась звонкая монета, козырная карта — человеческая жизнь. Любое мое самое унизительное желание выполнялось. Это чувство посильнее наркотика. Оно не травило. Оно пьянило и давало силы. Я заставлял девушку есть землю — она ела, говорил, чтобы выщипала волосы на теле, — она выщипывала, опускался до крайностей похоти — отказа не было. Я властвовал, но неожиданно ударом в висок убивал. И уже мертвую насиловал».
Он сидел на крыльце и курил. Сегодня он видел Ольгу —- ту самую, «первую любовь». Странно. Только вчера было ликование и восторг, а сегодня стоят в ушах стоны сразу всех семерых женщин. Ольга. При чем тут она?
Калитка отворилась, и во двор вошла соседская девочка лет шести.
— Дядя Андрей, у меня дома никого нет, а я боюсь...
— Заходи, — немного подумав, сказал Бышловский.
Полузадушенную, но живую девочку Бышловский швырнул на пол. Она сильно ударилась головой и замерла, глядя на него с удивлением. Бышловский сел на стул рядом. Тупо уставился вниз, и зрение ничего не выхватывало, кроме светло-голубого пятна на темном фоне настила. Уже стемнело, Но света он не зажигал. Лишь смотрел в сторону девочки и думал о своем.
Потом он тронул девочку за плечо и не почувствовал под пальцами привычной дрожи. Она глядела на него сквозь слезы испуганными глазенками.
— Пойди, принеси телефон.
Он был уверен, что она бросится на улицу. Дверь ведь так и оставалась незапертой. Но она вернулась, поправляя на ходу шнур телефона, чтобы не зацепился за угол. Бышловский смотрел на нее и совсем не думал, почему же она не ушла. Лишь мелькнуло, что платьице очень идет к ее голубым глазам. Потом схватил аппарат и набрал «02».
...Разбитый о стену в истерике лоб уже не болел, кровь подсохла. А он все стоял на коленях у двери камеры-одиночки смертника и думал: «Это хорошо, что неожиданно. Это хорошо».
Журнал Столица номер 1 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1992-01
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?