•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Михаил Глобачев. На что Родина?

«Разводятся» отдельные этносы, или, как мы привыкли говорить, нации: самый простой ответ. Но самый ли точный?
Судя по всему, подлинный возврат в мировую цивилизацию и объединение на новой основе народов, населяющих некогда существовавший СССР, станут возможными не раньше, чем с некоторой крайней или низшей точки распада. И теперь, быть может, стоит отрешиться от традиционных и банальных ныне вопросов «кто виноват?» и «что делать?» — и задаться иными вопросами. НА ЧТО НАДЕЯТЬСЯ И НА ЧТО РАССЧИТЫВАТЬ? ЧТО РЕАЛЬНО МОЖНО ИЗМЕНИТЬ, А ЧТО ОСТАЕТСЯ ТОЛЬКО ПЕРЕНЕСТИ, ПЕРЕЖИТЬ?
Часть ответов, как представляется, может дать «цивилизационная триада». Не случайно к ее прообразу приложил руку сын Востока Мао Цзэдун, поделивший Вселенную на сверхдержавы, «мировой город» и «мировую деревню».
По одной из ее версий, в современном человечестве встречаются три мира — высокоразвитые страны условного Севера, среднеразвитые государства советской сферы влияния и традиционалистские общества слаборазвитого Юга. Выползая из «мировой деревни», на «город» активно надвигается «мировой бидонвиль» (по-русски посад: жилое пространство между городом и деревней, отделенное от сельских корней, но не вросшее в чисто городской быт). В нем позабыт прежний уклад общинных ценностей и не выработаны новые отношения.
В богатых странах эти сообщества прирастают от щедрот социальной помощи и потребительского конвейера. Целые городские кварталы изымаются из товарного оборота с той же легкостью, что автомобиль или телевизор позапрошлогодней модели, — давая приют поколениям маргиналов, предпочитающих кое-какое призрение бремени социальной ответственности. На Юге во многом схожие зоны создает растущая деградация «мировой деревни». Но в большинстве стран «второго мира» под личинами «образцового города» или «кооперированного села» выступает господствующий бидонвиль-«посад».


В обществах с преобладанием «посада» атомизация вызывает совершенно сюрреалистические эффекты. Что такое, к примеру, та гражданская война, которая идет в Карабахе и Южной Осетии, назрела во множестве других мест огромной страны и терзает психику всех ее жителей затянувшимся «предчувствием»? А Югославия — откуда столько жестокости в схватке цивилизованных, казалось бы, сербов и хорватов? И почему уход самой северной республики, Словении, обошелся меньшей кровью? Отчего, наконец, все процессы отделения Балтии протекают — на этом фоне — на редкость мирно?
Этнические конфликты как таковые, конечно, действуют во всех этих краях, но они составляют внешнюю оболочку событий. Глубже их — индивидуальные интересы на стыке разных цивилизаций. В «первом мире» они регулируются тонкими механизмами общественного договора; в «третьем» — еще слабо вычленены из бытия общины и до поры подавляются ею. Но там, где оба «крайних» уклада оттеснены за обочину разбухшим сверх меры «посадом», атомизация оборачивается коллективным безумием. Интересы всех и каждого так далеко разбежались друг от друга, настолько изолированы психологически, что уже не поддаются взаимной увязке...
Север, Юг и «посадское» межзонье по-своему очерчиваются внутри регионов СССР с тех пор, как граждане, утратив макияж универсального родства, начали делиться на эстонцев и таджиков, украинцев и русских... «коренных» и «русскоязычных мигрантов».
Например, прибалтийские национальные миры тяготеют к «городу»; собственный маргинальный элемент в них минимален. Пришлое население, если судить не по экономической «прописке», а по устойчивым цивилизационным признакам, — почти сплошной «посад». В Таджикистане, Узбекистане, Туркмении представители местных этносов, даже переселяясь в города, в подавляющем большинстве остаются в лоне традиции; роль «русскоязычных» та же, что в Балтии.
Казахстан и Кыргызстан более «вестернизованы»: издавна они были вынуждены теснее общаться со славянами, будучи частями империи, а не протекторатами, как Хива; в советский период туда направлялись основные массы немусульманских колонистов и ссыльных. Фундаменталистский крен Азербайджана — следствие затяжной войны, географической и отчасти этнической близости к Ирану. На большинстве остальных территорий «посад» перешагнул критическую отметку у самых разных по происхождению народов; «корневые начала» разрушены непоправимо. Потому прав по-своему — но лишь отчасти — и Солженицын, в своей схеме обустройства России отделивший славянскую тройку с Казахстаном от всех прочих «дальних».
Не столько из-за ленинской национальной политики, сколько по этим причинам советское многонациональное государство разделяет судьбу Югославии и разительно отличается от США (где последний цивили-зационный барьер пал в ходе войны Севера и Юга) или Китая (где социалистические эксперименты слабо затронули основы «мировой деревни» — 70% населения). В" сегодняшней Индии пик этнического сепаратизма также совпал с цивилизационным кризисом...
Каковы же перспективы и возможности сосуществования этносов в трех зонах бывшего Союза?
Балтия, ускоренными темпами врастая в «мировой город», приобретет и свой национальный «посад» (примерно через 15—20 лет, когда завершится начальная стратификация общества и возникнет социальная помощь по образцу развитых стран). Маргинал-инородец, вдобавок потерявший под ногами почву союзной сверхиндустрии, при этом окажется балластом, который «просто незачем тащить» в будущее.
Самым мобильным останется доля новых наемников — в сильно сократившейся по масштабам, но качественно более разнородной инфраструктуре. Сходную нишу занимают в Западной Европе: турки и югославы в ФРГ, арабы во Франции, индийцы и пакистанцы в Великобритании — ясно, не из-за «отсталости» своих рас.
Нечто подобное не исключено в Балтии, если туда начнут проникать граждане азиатских республик, вытесняемые кризисом своей «околицы». Тогда статус «старых мигрантов» вырастет так же автоматически. Перспектива не из худших, если учесть, что при всех превратностях распада уровень жизни в Балтии в обозримом будущем останется выше, чем в России, не говоря уже о Средней Азии.
Но даже таких видов на будущее нет у славянско-азиатской межэтнической общности среднеазиатского региона. Судя по ряду нюансов в отношениях между его новыми государствами и Россией, крупная промышленность здесь обречена зачахнуть раньше, чем где-либо в бывшем Союзе. Сельский мир тоже в кризисе; экологическая катастрофа и социальная неприкаянность грозят перерасти в устоявшийся «третьемирский» стандарт. Как-то устраивать жизнь здесь сможет лишь очень узкий круг европейцев, особенно прочно вросших в местный быт, или действительно уникальных специалистов из числа единоверцев из более развитых стран.
Что же сказать о пугающей русских возможности «исламской революции» и сепаратизма в мятежных автономиях РСФСР? Среднеазиатская молодежь крайне неохотно покидает родные места; между тем почти четверть чеченцев, почти две трети татар интегрированы в «посадский» мир за пределами своих республик. Видимо, не от одной строгости мусульманские духовники сетуют на местные аналоги массового обрядоверия и неофитства. На Северном Кавказе, как в Казахстане и Киргизии, рано возникли «буферные» прослойки с четкой структурой — казачьи поселения; а поволжские татары вообще живут в государстве русских с XVI века; во многих социальных проявлениях они сделались практически неразличимыми «посадскими» вопреки барьерам (часто более чем дискретным) религиозных и бытовых традиций.
Вывод банален: русскому ядру РСФСР и этим республикам размежеваться гораздо сложней, чем большинству «окраин» Союза, — отнюдь не по геостратегическим или экономическим соображениям. Это, впрочем, не означает и «обреченности на любовь».
Создать достаточно широкое и тесное, сообщество суверенных государств можно, лишь опираясь на единый цивилизационный вектор. Еще в дооктябрьской России, известной своей «многоукладностью», история успела наметить пунктиром целый их пучок. В нашей же постимперской действительности таких векторов сложилось по меньшей мере три: прямое вхождение в «мировой город»; постепенное врастание в него через окультуривание господствующего «посада»; частичная модернизация на общих основаниях с «мировой деревней». Попытки увязать их во что бы то ни стало суть очередная гримаса «особого пути». Это означало бы принудительную консервацию всемирной трущобы.
И коль скоро «срединной» части этой ойкумены открыто лишь одно направление — к европеизму, не остается ничего иного, как повторить во всех (порой убийственных) подробностях его исторический путь: объединяться в содружество — там, где это оправданно, — через размежевание, вначале выстроив систему национальных государств. Этот процесс идет, и создание содружества независимых государств (СНГ), которое на первом этапе учредили Россия, Украина и Белоруссия, — лишнее тому подтверждение.
Эмоционального читателя, вполне возможно, покоробит холодная отстраненность взгляда на судьбы миллионов людей, которые родились в одном государстве и останутся соотечественниками невзирая на границы. Что делать, история не раз свидетельствовала, что она не только не следует научным моделям, но и не знает гуманизма в личностном понимании. Хотя творится теми же людьми.
Журнал Столица номер 1 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1992-01
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?