•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

В окне была герань

Пришел Букреев. Позвонил снизу. «Здравствуйте, — говорит, — я Букреев. Вот пришел. Снизу сейчас звоню ». Мы обрадовались. Все-таки не каждый день Букреев заходит и снизу звонит. Точнее сказать, он вообще никогда не заходит. Бывает, конечно, Шнейдер у нас появляется, Петров также Мишка. А Букреев — никогда. Потому что мы вообще понятия не имеем, кто такой Букреев. Мы даже так и спросили у него: а вы, Букреев, кто, собственно, такой будете? Выяснилось, что Александр Букреев — студент. Ему 24 года, и он обучается на 5-м курсе Геолого-разведочного института, на факультете инженерной геологии. Студент поддался силе печатного слова в нулевом номере «Столицы» и сделал заметку о Москве в рубрику «Пишите что хотите». Мы тогда обрадовались еще больше и сказали Букрееву, чтоб заходил почаще. И вам советуем. А заметка — вот она. Хорошая.
Москва, как известно, большая деревня. Приезжают всякие из Питера, Самары, Владивостока, и как начинает им столица не нравиться: то не так, это не так. Да так, бывает, увлекутся, что, можно подумать, у них там у самих все хорошо и замечательно.
Ругать Москву давно уже стало правилом хорошего тона, особенно у приезжих. Это как черный фрак на званом приеме — без него нельзя. И ругают все по-разному и на разных языках, ругают и селятся в этом городе, селятся и ругают... Но я, в общем-то, не об этом хотел написать, хотя и об этом тоже наболело, но как-нибудь в другой раз.
Москва, как известно, большая деревня, и это здорово. Да, действительно, москвичи меня поймут. Выйдешь, бывало, летним утром из подъезда на Патриарших, глянешь вокруг — красота! Утки на пруду плавают, вокруг него мамы с колясками гуляют, на лавке знакомые лица сидят, «Беломор» тянут. И мужика лысого ты знаешь, он каждый день здесь бегает.
Короче, идиллия полная: ни тебе гопников, ни теток с телегами, ни этих, в малиновых пиджаках. Одним словом, деревня. И вышел ты летним воскресным днем из подъезда не для того, чтобы на ВДНХ за телевизором съездить или в Лужники за ботинками, а так, пройтись. Можно в булошную за хлебом заскочить, а если вдруг дожь, то — к знакомому на чашку чая.


Бывало, заходишь в подъезд с акустикой малого концертного зала консерватории, с грифончиками над дверьми и с мозаикой цветной по стенам, а там бабка какая-то по лестнице спускается. Ты ей: «Здрас-сти!», а она тебе: «Ты к Сереги? Если к Сереги, то уехали они с матерью с утра, нету их». Откроет дверь, а на улице голуби крыльями шур-шур-шур. Ну разве не деревня, ну разве не прекрасно?
Или идешь где-нибудь по Сретенке, машины бибикают, троллейбусы тебя обгоняют постоянно, народ толчется, шум, гам...
И вдруг сворачиваешь буквально в ближайший же двор — тишина, как в глубоком колодце, только тополь шуршит, да птички поют, а через весь двор веревка перекину--та, на ней белье сушится. Идиллия.
Все это еще было каких-нибудь лет пять назад, сам видел. Так вот, о чем, спросите, наболело-то, собственно? А наболело о том, что гибнет деревня-то, Москва гибнет. Евродизайн на московских улицах это, конечно, здорово, но за него приходится платить, да платить невосполнимым — духом города. Как бы ни радовали глаз яркие цвета недавно оштукатуренных и покрашенных столичных особняков и блестящий акрил припаркованных к ним иномарок, мое сердце не радуется, мое сердце скорбит.
Мне не хочется видеть тонированные стекла с жалюзи вместо столетников и герани в распахнутом окне с тюлевыми занавесками. Не приводит в восторг и закованная в металл подъездная дверь со множеством глазков и кнопками домофона, у которой несколько лет назад сидели бабки в старомодных цветастых платьях. Тогда сквозь приоткрытую дверь можно было разглядеть двор с качелями или улицу с другой стороны дома.
Москва становится какой-то чужой, и кажется, что она уже даже не рада тебе. Особенно это заметно, когда случайно натыкаешься в арке, ведущей во внутренний дворик, на недавно поставленную новыми хозяевами решетку. Местами столица просто неузнаваема. Буквально на этой неделе гулял с женой в районе Сретенки. Нам в метро нужно было, на Сухаревку. Прошли дворами, выходим в переулок, оглядываемся — и бац! не узнаю я этого переулка. Во, думаю, отделали как переулочек: все дома покрашены, стекла блестят, красота! Нет, я не стебусь, действительно, красиво и приятно, как будто не по Москве, а по Риге гуляешь.
Подивились мы с женой да и пошли дальше. Посмотрим, думаем, что за переулок-то, название какое? Выходим на Сретенку. Боже ты мой праведный, так это же Последний переулок (Последний переулок — это у него название такое, на самом деле он не последний, есть еще один). Казалось, ничего особенного, ну Последний так Последний, но дело-то в том, что работал я здесь в одном особнячке (кстати, его нет уже) лет пять назад и долго, надо сказать, работал. Он, переулок-то, мне как родной стал. А тут надо такому случиться — не узнал, ну абсолютно, вот какое дело...
Неизбежность того, что происходит сейчас с московским центром, я понимаю, но принять, увы, не могу. Душа города — это же прежде всего люди, живущие в нем. А какая душа у города, в котором никто не живет, а только что-то располагается: офисы, рестораны, гостиницы, кафе. Это не по-московски. Все сияет, блестит и светится в городе, который становится каким-то чужим.
Вам не кажется?
АЛЕКСАНДР БУКРЕЕВ, москвич
Журнал «Столица», номер 1 за 1997 год
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1997-01
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?