•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Южная Осетия: днем в знакомых не стреляют

Южная Осетия: днем в знакомых не стреляютНа первый беглый взгляд дневной Цхинвапи отнюдь не производит впечатления воюющего города. Тротуары широких и прямых улиц в центре заполнены хорошо одетыми людьми. Одна за другой проносятся легковушки. На небольшом рыночке идет бойкая торговля. Причем цены вполне умеренные, а выбор отнюдь не скуден. Открыты почти все магазины.
На границе Грузии и Южной Осетии Грузинское национальное информационное агентство СЕИС-ТАСС
Конечно, их полки не ломятся от изобилия. В газетных киосках наряду с другими изданиями можно купить и тбилисскую «Свободную Грузию». До начала декабря работали, хоть и с перебоями, некоторые предприятия. Дважды в день, утром и вечером, закутанные в платки пожилые женщины тщательно выметают тротуары и проезжую часть улиц.
Но когда начинаешь приглядываться, замечаешь в этом оживленном, но внешне спокойном южном городке приметы военного времени: сожженные и поврежденные дома, людей в защитной камуфляжной форме, боевые машины у зданий бывших обкома КПСС (где ныне размещается опергруппа внутренних войск) и райкома ВЛКСМ (здесь расположился штаб недавно созданной республиканской гвардии Юга Осетии). А в двух километрах к югу от центра Цхинвали, сразу же за иссеченными ракетами и осколками снарядов окраинными пятиэтажками (в которых, несмотря ни на что, живут их обитатели), проходит, укрепленная бетонными блоками и мешками с песком, передовая линия обороны. К северу, опять-таки не более чем в двух километрах от центра, такая же линия надвое рассекает городскую улицу. Продолжение этой улицы — грузинское село Тамарашени уже за линией фронта.
С трех сторон город вплотную охвачен жесткой петлей блокады. Кажется, что сжиматься ей уже просто некуда. Лишь на западе эта петля размыкается. Город с 40-тысячным населением удерживается вот уже многие месяцы на 36-километровой ниточке узенькой, размываемой осенними дождями, закрываемой после каждого снегопада грунтовой дороги.


Конечно же, Джаву и Цхинвали напрямую связывает превосходное асфальтированное шоссе. По нему от города до поселка можно добраться за полчаса, но все дело в том, что шоссе это проходит через четыре села, населенных теперь уже одними грузинами (осетины либо были вынуждены бежать, либо погибли). Проезд через них без сопровождения БТР внутренних войск невозможен. Недавно 20-летний лейтенант Юрий Веклич (сопровождавший караван, который вез скот из Ростова) и двое армян-шоферов были буквально изрешечены в упор пулями при въезде в уже упоминавшееся Тамарашени. И они далеко не первые жертвы грузинских боевиков, держащих под своим контролем эту дорогу...
И все же днем мираж цхинвальской повседневности кажется на редкость устойчивым. Огневые линии осаждающих молчат. Лишь изредка выплевывают они в сторону заграждений короткими очередями пригоршню-другую пуль. Стайки тянущихся в школы и из школ детей, научившихся еще с прошлой зимы не обращать внимания на дальнюю стрельбу... Глядя на все это, как-то забываешь о том, что в Цхинвали уже давно нет тепла в квартирах многоэтажек, что вода подается лишь в немногие городские кварталы. Да и то лишь по два часа — утром и вечером. Что из сорока тысяч населения центра Южной Осетии
одиннадцать тысяч бежали из сожженных или подвергающихся нападениям боевиков осетинских сел. Но Забыть об этом, об иллюзорности, нереальности здешней жизни, о постоянно находящихся в напряжении нервах горожан можно лишь днем, и только днем. А ночью... Ночью город страшен. То затихая, то вновь разгораясь, с окраин доносится стрельба — с севера, с юга, с востока, со стороны ближних деревень — Хетагурово, Приси... Высоко над крышами пятиэтажек проносятся красные угольки трассеров. Над позициями взлетают и медленно гаснут, опускаясь, осветительные ракеты. Изредка слышится отзвук разрыва мины или ракеты «Алазань». Трудно определить место попадания — длинные ряды домов по обе стороны улиц теряются вдали во тьме, кажущейся почти непроницаемой.
С 5 декабря подача электроэнергии в Цхинвали грузинской стороной полностью прекращена. С наступлением сумерек в окнах светлячками вспыхивают огоньки свечей и керосиновых ламп. Тьма изгоняет людей с улиц. Укрывшиеся за ненадежными стенами своих жилищ, горожане пытаются угадать, вслушиваясь в долетающие до них звуки выстрелов, что принесет им очередная ночь: продолжение обычного нагнетания напряженности, длящегося вот уже два с лишним года? Усиленный ракетно-артиллерийский обстрел, подобный тем, что были 15 и 23 ноября? Или, быть может, штурм, которым давно уже грозят защитникам непокорного города президент и правительство Грузии? Ощущение тревожной неуверенности зависает в черном звездном небе над Цхинвали, сгущаясь и усиливаясь с каждым ночным часом, с каждой автоматной очередью.
На передовых линиях, где находятся подразделения внутренних войск, в эти часы не в пример спокойнее. Молоденькие солдаты и почти столь же молодые лейтенанты успели повидать за какие-то месяцы не один крупный обстрел и не одну внезапную атаку. Здесь знают численность, возможность и огневые средства осаждающих. Знают
и то, чтб они сами могут этим возможностям и средствам противопоставить... Из стороны в сторону медленно перемещается ствол скорострельного орудия, отыскивая в темноте то одну, то другую потенциальную цель. Посты на крышах окраинных пятиэтажек ведут непрерывное наблюдение за грузинскими позициями.
— Вот тут у них минометы стоят, — укрывшись за козырьком крыши, показывает рукой туда, где поблескивают сквозь тьму огоньки грузинских сел, один из офицеров ВВ. — Тут снайперы сидят... Кстати, пригнитесь на всякий случай, а то мало ли... Вон там ракетные установки были, мы их двадцать третьего ноября подавили.
— Да, фактически мы воюем на стороне Осетии, — добавляет чуть погодя другой офицер. — А что делать? Стреляют-то в нас большей частью с той стороны. С этой же редко и только по явной дурости... Осетинам, впрочем, особо развернуться тоже не даем. Сегодня вот их гвардейцы узнали, что к грузинам подкрепление прибыло, так прикатили сюда на бэтээре, говорят — сейчас стрелять начнем, надо показать, что мы еще живы. Ну, мы их, конечно, остановили...
Но присутствие внутренних войск сказывается только в городе и на ближних подступах к нему. В селах же Южной Осетии войск нет. Их защищают лишь местные жители, кстати, ставшие боевиками без всякого на то желания. Выбор, однажды вставший перед ними, был предельно прост: или бежать, оставив все, или попытаться отстоять свой дом. И кто может осудить этих людей, если они выбрали не первое, а второе? Вместе с 3., одним из местных боевиков, иду по улице Приси,. большого села, значительная часть которого находится в руках осетин, а на оставшейся части закрепились грузины из соседнего Эредви.
— Это грузинский дом, — говорит 3., кивая в сторону крепкого двухэтажного строения за высоким забором. — И это, — указывает он еще через пару десятков метров. — Мы их не трогаем. Днем хозяева приходят, на огородах работают. Вечером уходят. А наши дома там, в Эредви, все пожгли, сейчас ни одного осетина в этом селе не осталось.
Калитка дома, на который показывает мой собеседник, распахивается, и высокий крепкий старик с мешком за плечами, смерив нас внимательным взглядом, выходит на улицу, направляясь к перекрестку, за которым начинается контролируемая грузинами часть деревни.
—Хорошо, днем они здесь, а ночью?— спрашиваю я. 3. пожимает плечами:
— Откуда мы знаем, куда они уходят? Может, в Эредви к родственникам. А может, вот там, на горке у церкви, вместе со своими с оружием в руках сидят — попробуй проверь.
—Они к вам ходят, а вы в ту часть села, которую они удерживают, пройти можете? Вот так же, к примеру?
3. решительно качает головой.
— Нельзя, нельзя. В заложники возьмут. Мучить станут, убьют, потом только труп продадут за большие деньги... или на свой обменяют.
— Почему же вы этих грузин сюда, в Приси, пускаете. Почему?
3., усмехаясь, вновь пожимает плечами:
— Мы днем не стреляем. Как днем в человека стрелять будешь, тем более в знакомого? Сколько лет вместе жили, все друг друга знаем... Ночью — другое дело. Ночью темно, в кого стреляешь — не видно. Значит — можно. Грузины днем тоже редко огонь открывают, наверное, думают примерно так же, как и мы. Но заложников все же берут и днем...
3. и его друзья стараются придерживаться тактики обороны. Иначе действовать в нынешних условиях для них было бы просто неразумно. Осетины дважды с боем сбивали грузинские посты на кладбище у церкви, но оба раза не предпринимали никаких попыток продвинуться дальше и вскоре оставляли захваченную ими высоту, отходили на прежние позиции. Дело тут, конечно, не в повышенном миролюбии осетин и не в их нежелании стрелять в своих недавних друзей и знакомых. Тем более, что столкновения происходят как раз ночью. Дело в соображениях чисто тактических: потерпев поражение, грузины неизбежно усилили бы давление на Приси и перебросили бы к селу значительные подкрепления... В свою очередь, грузины (очевидно, по тем же соображениям) не пытаются продвинуться дальше и ограничиваются периодическими обстрелами осетинских домов и позиций с удерживаемых ими высот. Сложившееся шаткое равновесие пока не желает нарушать ни та ни другая сторона. Но такое положение не может долго сохраняться. Если впрямь начнется штурм Цхинвали (кстати, находящегося всего в нескольких километрах отсюда), то атаке подвергнется и Приси. Ведь село это прикрывает город на одном из самых опасных направлений обороны.
Одним из самых опасных мест в Южной Осетии справедливо считается поселок Знаури — недавний райцентр, сейчас оставленный почти всеми жителями. Это вытянутое на несколько километров вдоль дороги поселение выглядит вымершим. Стены его многоэтажных домов носят следы таких беспощадных огневых ударов, которых не знавал до сих пор и сам Цхинвали. В ходе одного лишь обстрела, 29 ноября, по поселку было выпущено около 30 ракет! Здесь тоже нет войск. Знаури удерживается силами местного отряда самообороны. С расположенным же к востоку от Цхинвали Ленингорским районом, отрезанным от остальной территории области высоким горным хребтом, никакого сообщения нет. Что происходит там, известно лишь по слухам. Единственная дорога туда проходит через территорию собственно Грузии и ныне недоступна...
Пора наконец прямо и открыто сказать то, что не решались произнести раньше: Южная Осетия агонизирует. Ее восток мрачно молчит, раздавленный и оккупированный. Север — Джавский район разрушен весенним землетрясением. На восстановление десятков сел и деревень, лежащих в руинах, потребуются не месяцы, а годы. Юг и запад— Цхинвальский и Знаурский районы — пылают в огне войны, и надеяться на ее окончание при нынешней позиции грузинского руководства явно не приходится. Оно утверждает: нет никакой Юго-Восточной автономной области, нет и не может быть никакой Республики Юга Осетии. Есть лишь Самачабло, или Шида Картли, — исконно грузинская земля, на которой осетины только гости.
...Не мое дело пытаться решать, кто первым поселился на этой земле, осетины или грузины. На каждый аргумент одной стороны другая тут же отыскивает свой контраргумент. Лозунги «вождей», опускаясь до уровня обывателя, становятся руководством к действию далеко не самой лучшей части общества. Перед нами все тот же фашизм, только обряженный в новые одежды — якобы «национально-освободительные» и «демократические». Но лицо у него, несмотря на косметику, осталось поразительно похожим на прежнее. Прежними являются и дела, которые он творит. Разве истребление людей по национальному признаку не есть геноцид, не является одним из характернейших признаков фашизма? Разве десятки изуродованных трупов жителей мирных сел — с выколотыми глазами, отрезанными конечностями, наполовину сожженные, со следами пыток, наконец, обезглавленные — это нормально?
Я далек от того, чтобы полностью обелить одну из враждующих сторон и целиком переложить вину за кровопролитие на другую. Да, практика заложничества применяется и теми и другими. И те и другие жгут друг другу дома. Да, в отдаленных селах господствуют понятия древнего горского кодекса чести: «Труп за труп!» И не всегда убитым оказывается тот, кто и сам был виновен в убийстве...
Грустно писать обо всем этом. Грустно, проходя по цхинвальским улицам, каждый день слышать один и тот же вопрос, задаваемый женщинами осажденного города офицерам и солдатам: «Вы отсюда не уйдете? Вы не покинете нас?» И грустно видеть смятение на лицах тех, кто порой не знает, какой ответ дать на этот вопрос. Пока не знает. А когда будет знать?
7—12.12.91 г. Цхинвали—Ростов, Андрей ТИХОМИРОВ

В Москву приехали русские беженки из Цхинвали. Они — жены грузин, и по этой простой причине уже год у них нет ни дома, ни покоя, ни надежды на то, что когда-нибудь будет что-то похожее на благополучие. В течение года они с семьями живут то на турбазе, то в гостинице, потом — в другой гостинице и на другой турбазе. Зачем приезжали в Москву? - «Мы подумали, может, русские русских лучше поймут...»
ТАТЬЯНА:
— Больше всего я рада тому, что из моей семьи никто не погиб. Бог с ним — с домом, хотя стыдно, что в 46 лет я осталась нищей. У нас был собственный дом, из которого нас заставили уйти. Вы знаете, что больше года назад в Цхинвали ввели чрезвычайное положение. Так вот, именно во время комендантского часа начинался самый кошмар. Каждую ночь горели грузинские дома, из которых во все стороны растаскивали барахло. Кого-нибудь убивали. Потом стали брать грузин в заложники: поднимали с постели и уводили раздетыми. Нам постоянно звонили: ищите 20 тысяч или уходите. Не уйдете — взорвем дом вместе с вами. И мы ушли «за границу», жили у родственников в грузинской деревне. Правда, я потом возвращалась. Я не хотела заходить домой, но зашла. Там уже жила осетинская семья. Я спросила у мужчины, можно ли мне будет забрать сохранившуюся мебель. Вообще-то уже все было разворовано: в подвале, например, исчезли не только заготовки, но и пустые банки. А он пожал плечами: дескать, посмотрим еще.
— А его жена была дома? Как она себя вела?
— Как хозяйка, очень свободно. Я бы не сказала, что явилась для них каким-то укором совести. Они сидели за моим столом, ели из моей посуды и чувствовали себя прекрасно.
— Но ведь у вас наверняка были соседи-осетины, с которыми вы до войны были в хороших отношениях. Неужели они вам ничем не помогли?
— Они боялись. Меня однажды схватили на «границе» незнакомые осетинки, хотели отвести к себе в штаб — то есть сделать заложницей, я же все-таки из грузинской семьи. Кстати, все это случилось рядом с воинской частью, на глазах у русских офицеров, которые, покуривая, на это дело смотрели. Женщины скрутили мне руки и повели, но тут на машине проезжала моя соседка-осетинка. Она меня отбила, накричала на тех и увела меня. Когда мы бежали к машине, сзади раздался выстрел. Как в кино... Мы не успели тогда толком поговорить. Но когда я через наших общих знакомых передала, что обязана ей жизнью и очень благодарна, она сделала непонимающее лицо и сказала, что не видела меня несколько месяцев.
Соседки-осетинки приносили мне поесть — но старались, чтобы этого никто не видел. Они боялись подойти ко мне на улице, зато часто звонили по телефону.
— А «смешанные» семьи? Муж — грузин, жена — осетинка. Неужели и им приходилось бежать из своих домов?
— Да. И «смешанных» детей — а не только грузинских — избивали около школ. Заговорить на улице по-грузински — значило оказаться покалеченным, если не убитым. И вообще, что такое озверевший боевик... Они и в осетинские дома в последнее время стали врываться — к таким же осетинам, как и они сами.
— Что же делала Советская Армия?
— В основном наблюдала, если не хуже... Я сама — дочь офицера, воспитывалась в трепетном уважении к армии. Когда мы срочно уезжали, я попросила солдат: «Ребята, помогите хоть что-то вывезти». А они ответили: «Нет, грузины все это затеяли — пусть они и расхлебывают». Почему я это рассказываю? Потому что такой ответ был у них на все случаи жизни. Я уже говорила, что все бесчинства творились именно во время комендантского часа. Никто ни от чего не был защищен. Что говорить, если раньше за 300 рублей солдаты одалживали любому автомат на ночь «пострелять». Сейчас, наверное, это стоит дороже. Я знаю случай, когда в грузинском селе около Цхинвали у одной женщины убили сына и осетинский боевик пришел к ней с тремя русскими офицерами требовать за труп выкуп — 25 тысяч. Они увели ее с дочерью по дождю, потом отправили обратно в село: принесешь деньги — получишь дочку в сохранности.
ИРИНА:
— Я тоже осталась без квартиры и вещей, с тремя маленькими детьми. А нашего родственника убили...
— За что?
— Только за то, что он был грузином. Остановили машину — их в машине сидело трое. Одному удалось убежать, его только в голову ранили. А нашего сварили по пояс в гудроне. Из его груди потом вынули 200 пуль. А у того, кто был с ним, не осталось ни единой целой кости. Пальцы просверлены дрелью, и все что можно — отрезано. Труп нашего родственника боевики долго не отдавали. 3 ноября его убили, и только 24-го отдали тело. Просили выкуп. Его удалось обменять на живого пленного осетина.
Эти женщины трогательно верили в благородство своего президента: «Да если бы Звиад захотел... Неужели четыре миллиона грузин не справились бы с 65 тысячами «южных» осетин! А Звиад, наоборот, говорит, что пора прекратить братоубийство. А его называют тираном — как можно так говорить об этом человеке?»
Да, позволить бывшей Южной Осетии воссоединиться с Северной, которая входит в состав могучей России, значило для Гамсахурдиа добровольно вручить кусок внутренней Грузии столь ненавистной ему «империи». Да, отданный Цхинвали — это не полный суверенитет.
Но разве стоит эта война за свободу Грузии тех страшных жертв, что она принесла? Рано или поздно она закончится, с обеих сторон будут тысячи жестоко убитых людей и сотни сожженных домов. Я уверена в том, что осетинские беженки рассказали бы мне то же самое, что и грузинские. Я не представляю одного: как жители Цхинвали будут смотреть друг другу в глаза после войны.
Елена АВЕРИНА
Журнал Столица номер 2 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1992-02
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?