•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Андрей Бильжо: «Я воспитан на Хармсе»

По первой своей профессии он психиатр. Критик Андрей Ковалев во вступительной статье к его альбому уверяет, что «картины Бильжо могут быть употребляемы в качестве магического лекарства. Эффект же для всякого, кто не готов к астральным встречам (а таких еще много), может оказаться сокрушительным. Слишком уж велика сила реализма в картинах Бильжо». За последние два года ее испытали на себе зрители Брюсселя, Рима, Амстердама, Аахена и Москвы. Впрочем, у нас Бильжо больше известен другой своей ипостасью — графикой, точнее — карикатурами в газете «Коммерсантъ», журналах «Магазин» и «Утюг». Силу их реализма в сочетании с сарказмом некоторые прототипы его героев могли бы оценить, скорее всего, как убойную. Первый его рисунок появился в «Неделе», потом был этап «Литературной газеты» — любимой газеты интеллигенции застойных лет.
— А кто вообще сделал из вас художника-карикатуриста?
— Ну, тут можно рассказывать долго. Многие влияли на меня вначале, пока я как-то не вырвался и не нашел свой образ...
— И вот теперь вы в «Коммерсанте». О котором сказано в последнее время столько хорошего, сколько не говорят, наверное, о покойнике. Нетрудно понять, чем тронул «Коммерсантъ» читающую и пишущую публику. А вот чем он «взял» вас, художника Андрея Бильжо?..

— Начнем с того, что я пришел сюда сам. Пришел именно потому, что мне понравилась эта газета. Она показалась мне близкой своими небольшими заметками с ироническим уклоном. Порой он доходил до цинизма, что ли, чем раздражал, но такое случалось крайне редко.
И вот однажды я принес сюда свои рисунки. Сразу предложили рисовать только для «Коммерсанта», эксклюзивно. Вначале мне показалось, что это как-то ущемит мои права. Но, с другой стороны, было в этом предложении нечто положительное: работая на одно издание, не нужно бесконечно бегать по редакциям, предлагая свои рисунки.
Теперь я просто прихожу сюда и рисую. Рисую в своем стиле. Одним словом, делаю свою работу, зная, что должен выдать определенное количество рисунков. Независимо от того, какое у меня настроение, какие проблемы. Я должен их выдать, и все.
— Наверное, для того, чтобы работать в этой газете, просто необходимо полюбить буржуазию, «новых русских», как говорят на Западе. Вы — полюбили?
— Если честно, я с ней почти не знаком, знаю ее только как читатель. Поэтому не могу любить или не любить. Да и не вижу здесь какой-то связи. Я рисую смешные картинки не для буржуазии, а для человека достаточно образованного, обладающего каким-то запасом культурных знаний. А чем он занимается — неважно.
— Есть ли для вас какие-то табу, «священные коровы»?
— Это про что нельзя рисовать? По-моему, рисовать можно абсолютно про все, юмор — вещь такая...
Я был воспитан на Хармсе, поэтому, я думаю, шутить можно абсолютно по любому поводу. Другое дело — как. Если плоско и неумно, то, по какому бы поводу ты ни шутил, это плохо. Особенно если это касается каких-то святынь. А остроумная шутка по поводу святынь, по-моему, вовсе не плоха: святыня от нее не теряет свою святость.
Обожаю шутки по отношению к себе, получаю от них какое-то мазохистское удовольствие. Но, конечно, если шутят тонко и умно.
— Про ваш художественный почерк один критик написал: «радикальный пессимизм» и восприятие мира как «истории болезни». Это правда?
— А мне в той рецензии на вышедший недавно альбом особенно понравилось сравнение моих героев с баклажанами. Действительно, они все похожи на баклажаны и в то же время — все разные. Собственно, не бывает двух одинаковых баклажан (или баклажанов?).
А радикальный пессимизм... Вообще-то я в последнее время становлюсь человеком не очень веселым. Если раньше мог много шутить, «остроумничать» — словесно, имеется в виду, — то сейчас другое. Но это, я думаю не зависит от того, что происходит вокруг: экономическая и политическая ситуация на меня пессимистически не действует, наоборот, как-то даже интересно. Хотя посещают ностальгические воспоминания о прошлом, о застое, о каких-то моментах утерянного безвозвратно. Спорах об искусстве на кухне и так далее... Но об этом уже много писали.
— Давайте вернемся к психиатрии. Вы ведь защитили кандидатскую? На какую тему, если не секрет?
— О благоприятных исходах, то есть выздоровлении при юношеской шизофрении. Там было много практических вещей, например, снятие с воинского учета и т.д.
— А есть ли какая-то логика в том, что вы с таким багажом вдруг оказались сатирическим художником?
— Абсолютно никакой! Когда я приходил на работу в психиатрическую больницу, я был только врачом. А когда сегодня рисую — я только художник. И эти образы, эти человечки для меня вовсе не ассоциируются с конкретными людьми, с живым человеком. Это условность, аллегория. И если мой человечек, допустим, без руки или без ноги — это вовсе не значит, что я смеюсь над каким-то инвалидом. Нет, здесь просто «ход», на котором построена шутка, — вот и все.
— Мне запомнилась ваша карикатура «...спикеров — к наполеонам...».
— Да, была такая. Кстати, даже Невзоров в «600 секундах» выразил недовольство: мол, смотрите, отношение к спикеру достигло предела, дальше некуда. Значит, узнал председателя Верховного Совета, несмотря на то, что никакого портретного сходства там не было, да и спикеров у нас, как оказалось, полно. В каждой палате того же парламента есть свои спикеры.
— Народ тоже понял, о ком речь. Так это был ваш диагноз — мания величия?
— По отношению к спикеру? Нет, что вы, я боюсь спикера, он человек суровый. Это, конечно, не диагноз. Просто шутка. Вообще, я вам скажу, вешать психиатрические ярлыки — упаси Бог. Кому бы то ни было, не только спикеру.
Работая в свое время психиатром, я общался за стенами клиники с массой художников. И если бы был настроен на психиатрический лад, мог бы многим поставить диагнозы (не вслух, естественно). Но я никогда не переносил психиатрию на общение с людьми.
— Мне вспоминается дневник Сальвадора Дали. По-моему, его идеи, мании — интересный материал для психиатра...
— Я думаю, Дали играл. Художник провоцировал общество, раздражал, заставлял его все время говорить о себе, ставить эти диагнозы, — но это было далеко от истины, поскольку являлось, скорее, театром.
— Одна из «далианских» пьес, по-моему, стала лучшей политической карикатурой. Я имею в виду «волосяную историю марксизма» на усах Дали — от львино-бородоголового Маркса до луноподобного Хрущева. Вам не приходилось делать подобные серии?
— В декабре-январе в галерее «А-3» проходила моя выставка. В одном зале была нормальная живопись, если ее можно назвать нормальной, а в другом — 15 автопортретов — в одном ракурсе, без плеч, с отрезанной шеей, примерно так же, как изображали на деньгах Ленина.
Отчасти это ответ на ваш вопрос.
— Допустим. А зачем так много — пятнадцать?
— Все очень просто. Существует такой жанр — автопортрет. Он существовал всегда, все художники себя писали, и я решил: почему бы и мне не сделать это и не выполнить задачу сразу по максимуму? Здесь я как бы играл со своей внешностью. Сделав однажды автопортрет, заметил, что у меня, оказывается, верхняя часть — как бы от Ленина, к тому же брежневские брови, очки, как у Берии, и сталинские усы.
В итоге получились смешные и в то же время достаточно серьезные полотна, с первого по пятнадцатый номер.
— Тянет на манию величия.
— Конечно. Но здесь, опять же, игра, не имеющая отношения к действительности: у меня-то самомнение как раз занижено.
— А какое из этих направлений — живопись, графика или карикатура для вас главное?
— Знаете, я их не разделяю, для меня все это как бы единое целое. Способ существования, мышления, что ли. Это вещи близкие. Только в живописи большее значение имеет образ, цвет, пятно. В карикатуре — сюжетная часть, литературная. А что важнее?..
Скорее вот так: в карикатуре я получаю удовольствие от результата. Когда рисунок — пусть даже шестой или седьмой — удается, и все это признают, тогда у меня хорошее настроение, все нормально. А в живописи, наверное, гораздо большее удовольствие я получаю от самого процесса. Белила вываливаются из банки, как сметана. Розовый цвет, нежно-зеленый. Мне нравится смешивать краски. Взбивать их, как крем. Они соединяются друг с другом, съедают друг друга, спорят. Это что-то кулинарно-эротическое. Я люблю «готовить картины»... А результат здесь уже более спорный, что ли. Потому что живопись в чем-то сложнее карикатуры, которая как бы для всех, как эстрада, — рисунки-шлягеры живут недолго: напечатали картинку, она прожила день или неделю и умерла. Потом рождается следующая. Такой легкий мотив. А живопись — это уже классическая музыка.
И тем не менее только что в ЦДХ несколько дней работала выставка «Следствие» (ее финансировало российско-германское акционерное общество «ИЛЛИ»), на которой была представлена не только графика, но и старые газеты с рисунками Бильжо. Газеты, прожившие долгую жизнь, — измятые и порванные, заляпанные и разглаженные чьей-то аккуратной рукой. Словом, «Следствие» показало, что не всегда карикатура — однодневка и легкий мотив не вредит классике.
Сергей МЕЛЬНИК
Журнал Столица номер 20 за 1993 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1993-20
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?