•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Ломка эпохи позднего реабилитанса

Они думали, их расстреляют: всем десятерым подельникам «клеили» расстрельную статью 58-11. Но был конец августа 1956-го — время позднего реабилитанса, как выразился один из них, — и им даровали жизнь, отправив из внутренней тюрьмы КГБ города Куйбышева по этапу. Кого в Мордовию, в Потьму. Кого — в Тайшет.
Уголовники, ломая ксивы, свирепели: врешь, мол, по 58-й сейчас не судят. Судили, и они были первыми после XX съезда.
Одиннадцатого члена «подпольной антисоветской организации под названием «Группа революционных марксистов» (сокращенно ГРМ), созданной в исправительно-трудовых лагерях на строительстве Куйбышевской гидроэлектростанции (следственное дело № 1749), Григория Самохвалова, ждала психушка. Припомнили старый диагноз: усомнился в личном письме Сталину в «большой учености» вождя в области языкознания. Как сложилась его судьба, неизвестно.
А двенадцатый... Двенадцатый член «семьи», как называли себя подпольщики, был принят в нее незадолго до их ареста и оказался серьезно «болен». На языке ГРМ это означало — предатель, провокатор, стукач.


Читающая «семья»
Давид Мазур попал на «великую стройку коммунизма», как и многие заключенные, пройдя через СМЕРШ.
— Получил я 25 лет и поехал создавать ГРМ. На ГЭС встретился со студентом-филологом из Киева Ростиславом Доценко. Стали с ним думать о разных вещах: почему такое положение в Союзе? Решили, что все тайны сокрыты в пузатых томах, и начали «вскрывать» их для себя. Раньше ведь классиков не давали читать, дабы, видимо, не ревизовать их. А в этом лагере, где начальником был майор Убиенных, наткнулись на колоссальную библиотеку. Вот и зачитались.
А потом к нам подошли двое — Дмитрий Писарев и Аркадий Суходольский. Решили: надо что-то делать. Собираться в партию и начинать все сызнова. Исправлять извращенный социализм.
«Инициаторами такой антисоветской деятельности были обвиняемые Суходольский, Доценко, Мазур, Самохвалов и Писарев» — гласит обвинительное заключение. Кроме них, по делу проходят Александр Агбалов, Дмитрий Слободян, Булат Губайдуллин, Анатолий Мирошниченко, Антанас Стасишкис, Виталий Черепанов, вступившие в ГРМ позже.
Они «вскрывали» Марксов «Капитал». Потом «вскрыли» их организацию. А десять пухлых томов собственного дела им дали полистать лишь спустя почти сорок лет, в декабре 1991 года. Позволили даже снять копию с некоторых документов.
Это для них было новым и необычным: человеческие нотки в голосе людей, которые в свое время без страха и упрека могли обеспечить всем подпольщикам «вышку» за то, чего на самом деле в планах ГРМ не было. Обвинение в «борьбе за насильственное свержение существующего в СССР социалистического строя» рассыпалось в ходе следствия.
— Ничего, подобного «Черным камням», вы из этой истории не почерпнете, — предупреждал меня Мазур. Действительно, ничего героического. Но сам факт создания подпольной организации в концлагере времен оттепели стал вызовом. Вызовом охранителям государства, похоронившего Сталина, но сохранившего его зловещий акцент. И картавость его предшественника.
— Прямо скажу: позитивной программы мы не имели, — убеждал меня Мазур. — «До основанья, а затем...» А что затем — не знали. Это был лепет. Все, о чем мы лепетали, было отброшено XX съездом.
Программ было несколько. В дело попали две. Одна из них перепечатана с носового платка Черепанова. Другая написана рукой Самохвалова. Писарев вспоминает:
— Мы все тогда ходили с воспаленными мозгами. Над программой работали долго, спорили, бились над каждым словом, над каждой запятой.
В итоге пришли к выводу, что в стране построен госкапитализм. А посему надо реанимировать социализм. А для этого создать организацию, пропагандирующую идеи рабочего класса. Главная задача ГРМ — «отстаивание и развитие, популяризация теоретического оружия советского и международного пролетариата — революционного марксизма». И борьба за диктатуру пролетариата путем пропаганды, путем массового вовлечения новых членов. Эта массовость — по программе — и должна создать предпосылки построения социализма. Не парламент, но массовость.
Все это — в условиях конспирации и глубокого подполья. Им казалось, что все было предусмотрено: придуманы клички, круг условных понятий (слово «конспирация», например, звучало как «часы»), три надежных шифра, создана система тайников и «почтовых ящиков».
Сам Писарев не сразу постиг «единственно верное учение». С13 лет партизанил в Белоруссии. Прозревать начал уже в армии: безудержное восхваление вождя набило оскомину. За это и получил 10 лет по 58-й. В лагере встретил человека, которого считает своим духовным наставником: Алексей Земляной, рекрутированный ГУЛАГом на 25 лет за участие в РОА, в совершенстве знал языки, цитировал Гейне, Гете и Маркса.
А потом и сам добрался до классиков. Настораживала безапелляционность Маркса. Энгельс привлекал больше — писал интеллигентнее. Позже, во внутренней тюрьме КГБ, ожидая приговора по делу ГРМ, зачитывался стихами Петефи и «Исповедью» Руссо. «Былое и думы» Герцена казались наивными по сравнению с действительностью.
Ничего удивительного, что «книга» вошла в круг условных понятий «Группы революционных марксистов». «Книга» — значит, член организации. По большому счету, каждый из них и все они вкупе достойны книги, которая пока еще не написана. Тем более что история ГРМ там, на Куйбышевской ГЭС, не закончилась, и имела свое продолжение в Тайшете. Аркадий Суходольский и Давид Мазур попали в один лагерь и нашли здесь единомышленников. Более того: бывшие «революционеры-марксисты» и Владимир Лютиков, Борис Вайль и еще несколько человек, среди которых умерший в лагерях поэт Юрий Литвин, создали «Группу рабочих социалистов» социал-демократической направленности.
Возможно, кто-то из этих людей захочет вернуться к истории своего подполья. Среди них есть пишущие: писатель Ростислав До-ценко из Киева, журналист и писатель Борис Вайль, сотрудник Королевской библиотеки (Дания).
Меня же сейчас интересует другая история.

«Больной»
Это много позже стало ясно, что Писарев завербовал человека, который неизлечимо «болен».
Он до сих пор казнит себя за то, что невольно стал виновником провала. Но соблазн приобщить к делу ГРМ человека, настрадавшегося от этого режима и готового защищать идеи революции с «перочинным ножом в руках», — соблазн этот был настолько велик, что многие очевидные сегодня подозрительные моменты тогда казались мелочами.
К тому времени, с марта 1955 до начала 1956 года, группой уже были написаны программа и устав, налажены конспирация и связь. Вербовались новые люди, не только на строительстве, но и в других городах: в Ленинграде, Ставрополе-на-Кавказе, Свердловске, Киеве. Подпольщики, получившие волю, поддерживали связь с ГРМ.
«Больной» безоговорочно принял программу, платил взносы, выполнял поручения Исполкома. А когда на третьем, — и, как оказалось, последнем, — собрании группу накрыли, он куда-то исчез. Испарился. Во внутреннюю тюрьму КГБ Куйбышева свезли всех членов организации, даже тех, кого уже давно не было в лагере. Давида Мазура «достали» в Дагестане. «Не сумели найти» только «больного». Остальные, следуя традиции, прикрывали его на следствии.
Уже позже сочувствующий им прокурор по надзору, имеющий доступ к оперативной информации, обмолвился: провокатором был один из вас, он не арестован. А Писарев уже после суда, в лагере, узнал из письма, что пропавшего бесследно «собрата» в дни следствия встретили около управления КГБ.
Он был «болен». А вместо него органы подставили другого человека — тоже члена ГРМ, в порядочности которого подпольщики не сомневались тогда, не сомневаются и сегодня. Он и на самом деле написал заявление в органы, но сделал это сразу же после визита «больного», который, как полагает Писарев, вынудил его так поступить.
А недавно, уже в 1991-м, нашелся документ, из которого окончательно стало ясно: провокатора они вычислили точно. Дело «больного» выделено в отдельное судопроизводство — верный признак...
Оказалось, мы знакомы давно. Впервые встретились на одном из заседаний «Мемориала». Он — пожилой, усталый профессор — пришел, чтобы рассказать о своей семье. В 1937-м расстреляли отца, руководителя крупного предприятия. Мать еще отбывала срок в лагере, когда очередь дошла до него, студента одного из столичных вузов...
Кажется, здесь он замолчал и расплакался. А молодая жена попросила больше ни о чем не спрашивать и увела под руку: «Четыре инфаркта»... Потом он щедро жертвовал на нужды репрессированных, которые восхищались: надо же, так пострадал, а все же сумел выбиться в люди.
В октябре 90-го прошла встреча бывших заключенных, на которую приехали Суходольский, Мазур и Писарев. Он почему-то сел поодаль от подельников, хотя узнал их. И ждал за несколько дней до встречи, звонил и настойчиво интересовался: кто приедет? Эта же информация интересовала людей из КГБ.
Потом, в День политзаключенного, он держал зажженную свечку в траурном шествии к зданию КГБ. Его фото появилось в газетах: символ скорби.
В общем, мы встретились. Не помню, после какой рюмки я узнал, что по своей натуре хозяин дома прямоват и хамоват. Что поделаешь — детдомовское воспитание. И в то же время сентиментален. Наверное, возраст.
Может быть, благодаря этой самой «натуре» собеседник решил поведать самое сокровенное. Конечно же, он не предатель: «Абсолютно чист перед Богом, особенно по отношению к этой идиотской организации ГРМ, или, как вы ее называете? О причастности к ней просто стыдно говорить. Сейчас я смотрю на все это как на бред сумасшедшего. Марксистская отрыжка того времени».
Опережая мой вопрос о человеке, который написал заявление в КГБ: «Есть у меня один порок: я чувствую, что люди думают. А этот — он же их друг, он с ними сидел, но, когда я пришел к нему, понял: он же нас заложит завтра, побежит и заложит без проблем».
О последнем заседании, на котором подпольщиков взяли: «Все выглядело примитивно — доклады, сообщения. Послали за обедом — не возвращаются. Понял: дело неладно. Я был вольнонаемным, вышел через проходную и смотался. Спрятался е Самаре. Не хотелось бы говорить о приемах, которые использовал. Секрет фирмы... Ладно, тебе скажу...»
И последнее: «Почему вступил? Воспитание сказалось. Я же генетический коммунист, для моих родителей коммунизм был как религия. Мать была просто фанатиком. Если ей казалось, что я недостаточно верю... Не для печати, конечно: она меня подставляла, доносы писала».
Нет, еще не все: «Сейчас бы обо всех о них вытер ноги — о марксистов, включая своих родителей».
Наверное, наутро, опохмелившись, он отправился по своим делам: консультации, лекции, экзамены... И держался, как всегда, с достоинством. А в один из свободных дней отправился в область, посмотреть материалы дела. И вернулся спокойный и умиротворенный: ничего лишнего. Пусть думают, что хотят. Пусть докажут.

Частный случай
Нравственная продажность наследуется, считает Писарев. Может быть, он прав. И категория эта не имеет никакого отношения ни к марксизму, ни к коммунизму.
Тему стукачества и палачества — это категории одного нравственного порядка — исчерпать невозможно. Можно долго размышлять о психологии стукачей, но понять эту психологию до конца нельзя. Принять ее порядочным людям — немыслимо.
И даже члены ГРМ, всю свою жизнь преследуемые этой мразью, как выразился Писарев, не решили для себя многие вопросы. «Больного» подпольщики сумели вычислить, и поездка в Самарское управление КГБ лишь подтвердила их догадки. Но для них было полной неожиданностью, что «больной» был не один: в отдельное судопроизводство, помимо его дела, выделено еще одно — человека, с которым один из подпольщиков дружил всю свою жизнь.
Называть или не называть имена предателей? — для себя я этот вопрос до конца не решил. И среди подпольщиков нет единого мнения. Но «больного» они, скрепя сердце, готовы простить. Если бы он подошел тогда, на встрече, и рассказал все...
Он предпочел остаться один на один со своими мыслями и со своим грехом.
Писарев был в одном лагере с Владимиром Буковским: «Я был первым марксистом, которого Буковский встретил в лагерях». Казалось бы, что может быть общего между этими людьми, один из которых сегодня вправе назвать себя «отцом», другой — из поколения «детей»?
В одном из своих интервью Буковский сказал: «О том, что такое коммунизм и ему подобные «измы», я знал еще в 15 лет, в конце 50-х, и. поверьте, я не был самым умным. Все это знали. За исключением нескольких стариков, которые искренне в это верили, тянули срок в сталинских лагерях и нередко потом шли в диссидентское движение. Среди них были мои друзья...»
Первым назван Писарев.
Их не так много, людей, сохранивших нравственное здоровье в безнадежно больном обществе. Им так хотелось изменить его, не оружием — словом.
— Теория Маркса — частный случай общечеловеческой мысли. Если мы возьмем любую другую теорию и доведем ее до логического конца, мы придем к такому же бесчеловечному обществу. Такие эксперименты на людях, при которых их насильно ведут к светлому будущему, делать нельзя. Ведь так можно насильно повести и к Богу (Давид Мазур).
Эпоха позднего реабилитанса не закончилась. Слишком позднего.
Сергей МЕЛЬНИК
Журнал Столица номер 9 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 3
Номер Столицы: 1992-09
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?