•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Первоисточник

Задумывались ли вы, читатель, до чего все-таки равнодушно, если не сказать «благодушно», отнеслось наше «выздоравливающее общество» к целому граду предупреждений, прогнозов, официальных заявлений: диктатура – грядет! Как мы легко и быстро отпустили с трибуны Шеварднадзе – в то время как в любой цивилизованной стране заявление об отставке с подобной формулировкой повлекло бы за собой многомесячные слушания в парламенте! Диктатура предполагает репрессии, террор. Сегодня у нас предметом обсуждения является не сам факт возможного террора, а его размах: будет ли он мягче террора 30-х годов, кого будут в первую очередь репрессировать, в какой последовательности, как долго и т.д. Собственно, что говорить о народе, когда даже те, кто так или иначе влияет на общественное мнение через прессу, принимают приход этой самой диктатуры как неизбежное зло. Как неизбежное!

Оптический обман
Мой маршрут в главную библиотеку страны неизменен: общежитие бывшей Высшей комсомольской школы – станция метро бывшая Ждановская – недра метро, некогда носившего имя Кагановича, – пересадка на станции, все еще называемой в честь Железного Феликса...
В 1987 году, когда отмечалось 110-летие со дня рождения «пламенного революционера, большевика Ленинской когорты» Дзержинского, международный журнал «Посев» поместил статью, в которой, в частности, говорилось: «Не будем перечислять... заслуги создателя советских органов бессудной расправы... Дзержинский умер в 1926 году, и неизвестно, как выполнялись бы им партийные решения, которые неуклонно проводили в жизнь его преемники Менжинский, Ягода, Ежов и Берия... Ранняя смерть оставила Дзержинского «великим примером служения революционным идеалам» для всех его преемников...»

Тогда, в самый разгар перестройки, такая преемственность почиталась за честь. КГБ был чуть ли не героем дня. А как иначе? «Многим приглашенным повторяли в КГБ одну и ту же парадоксальную фразу: «У нас сейчас так много работы, нам поручено насаждать демократию и гласность в стране», иронизировал в самиздатовской «Гласности» (1987, № 2–4) С. Григорьянц.
Сегодня слепая (или близорукая) вера в миф о благородных «рыцарях революции» заставляет вспомнить один из рассказов Даниила Хармса – про некоего гражданина, то снимающего, то вновь надевающего очки и, соответственно, видящего то смутное пятно, а то свирепого вида мужика, показывающего ему здоровенный кулак. Гражданин в очках, испытывая известное волнение, успокаивает себя в конце концов мыслью о том, что все это – оптический обман...
Откровенным издевательством над обществом являются заявления руководителей «насаждающего демократию» ведомства о приверженности нормам и традициям ЧК. Органы, призванные охранять безопасность порочно зачатого государства, сегодня устами своих генералов открещиваются от сталинских репрессивных методов, но по-прежнему с гордостью называют себя чекистами – ленинцами и дзержинцами. Людьми с «головами, сердцами и руками» (не вспомню, какими именно...).
Писать о ЧК нужно, конечно, по первоисточникам. Таковые сохранились. Речь идет о периодических изданиях «чрезвычаек».

Поэма экстаза
В фондах крупнейших библиотек страны хранятся сегодня: шесть номеров «Еженедельника Чрезвычайных Комиссий по борьбе с контр-революцией и спекуляцией», выходившего в Москве с 22 сентября по 27 октября 1918 года, и по одному номеру журнала «Красный Террор» (Еженедельник Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контр-революцией на Чехословацком фронте. Казань, 1 ноября 1918 г., № 1) и газеты «Красный Меч» («Орган Политотдела Особого Корпуса войск В.-У.Ч.К.», Киев, 18 августа 1919 г., № 1). Считается, что это – все номера перечисленных изданий, которые увидели свет.
В лучших традициях партийной публицистики начну с правительственного постановления, опубликованного в 1-м номере «Еженедельника ВЧК».
«Совет Народных Комиссаров, заслушав доклад председателя Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контр-революцией о деятельности этой комиссии, находит, что при данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью;
Что для усиления деятельности Всероссийской Чрезвычайной Комиссии и внесения в нее большей планомерности необходимо направить туда возможно большее число ответственных партийных товарищей;
Что необходимо обеспечить Советскую Республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях;
Подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам;
Что необходимо опубликовать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры.
Секретарь Совета Л. Фотиева
Москва, Кремль
5-го сентября 1918 г.»


Вот такой, чрезвычайно важный документ.
Формально он связан с покушением на жизнь Ленина (имя Ф. Каплан без каких-либо комментариев можно обнаружить в списке имен 90 расстрелянных в Москве «террористов» в последнем, шестом номере «Еженедельника ВЧК»).
А сколько всего «вражеских голов» осталось в ту пору в чекистских рвах в отместку за одну горячую головушку — ни один журнал не вместит!..
«Мы железной метлой выметем всю нечисть из Советской России, – писал в журнале «Красный Террор» наместник ВЧК на Чехословацком фронте Лацис.– Не ищите в деле обвинительных улик о том, восстал ли он (обвиняемый. – С.М.) против Совета оружием или словом. Первым долгом вы должны его спросить, к какому классу он принадлежит, какое у него происхождение, какое образование и какова его профессия. Вот эти вопросы должны разрешить судьбу обвиняемого. В этом смысл и суть Красного Террора».
Страницы чекистских изданий тотчас заполнили донесения с мест.
Вот, к примеру, сообщение из Иваново-Вознесенска, с «родины красных ткачей»:
«В области по борьбе с контр-революцией комиссиями взято в виде заложников в общем количестве 184 виднейших представителей местной крупной буржуазии и несколько лидеров социал-предателей. Комиссиями произведено несколько расстрелов... Кинишемская уездная Чр.К. оборудовала для своих белогвардейцев концентрационный лагерь на 1000 людей» («Еженедельник», № 3).
Естественно, многое в эти донесения не входило. Но уже по тем фактам, которые афишировались карателями, можно составить представление как о масштабах «борьбы с контрреволюцией», так и о ее методах.
Надежным средством подавления смуты, наряду с расстрелами и концлагерями, которые отличались от расстрелов лишь тем, что люди там умирали дольше и мучительнее, стал «институт заложничества».
«В одном Кожуховском концентрационном лагере под Москвой (в 1921–1922 гг.), – рассказывает Мельгунов, – содержалось 313 тамбовских крестьян... в числе их
– дети от 1 месяца до 16 лет. Среди этих раздетых... полуголодных заложников осенью 1921 года свирепствовал сыпной тиф. Мы найдем длинные списки заложников и заложниц за дезертиров, например, в «Красном воине» (12/ХI-1919 г.). Здесь вводится даже особая рубрика для некоторых заложников: «Приговорен к расстрелу условно».
Вскоре расстрел стал рядовым явлением. В расход пускали заводчиков, купцов, инженеров, фельдшеров, учительниц, священников... Проще перечислить те категории населения, которые не подлежали расстрелу. Практиковались расстрелы на месте, без суда и следствия. В первую очередь это касалось заложников. Чекисты не мучились в подборе формулировок для обоснования правомерности казни. В «Еженедельнике ВЧК» и в «Красном Терроре» после фамилий расстрелянных читаем: «отставной артиллерист, капитан, правый»... «маклер, правый»... «лидер местного отделения партии Народной воли»... «жена кулака»... «бывший охранник»... «лесничий»... «сын заводчика»... «бывший редактор газеты»... «бывший студент, выдающий себя за матроса, при переводе в арестное помещение пытался бежать»...
Были групповые обвинения: «шестнадцать кулаков за насилие над красноармейцами», или «трое за шулерское обыгрывание в карты бывшего председателя Земельного отдела Псковского Губсовета Белова», или «пятеро как явные противники Советской власти». Существовали канцелярские штампы, облегчавшие «работу» составителям списков убитых ими: «приверженец старого строя» или «за контр-революционность». А когда и вовсе лень было тужиться – сходило так, без фамилий и вменяемой вины, просто двузначное число.
Была, однако, такая категория казненных, сообщения о которой представляли собой настоящие шедевры, образцы красноречия, целые детективные сюжеты. Речь идет о «своих» – не оправдавших доверия или излишне переусердствовавших в исполнении обязанностей: «Комиссар В.Ч.К., пытавшийся продать револьвер милиционеру. При попытке милиционера задержать преступника, он, желая покончить с собой, произвел в себя два выстрела, ранил себя в грудь и в бок».
Поэма экстаза – или сюжет для небольшого рассказа...
Или – вот: «Серемягин, бывший комиссар продовольствия, за спекуляцию, мародерство, растраты народных денег, пьянство и вооруженное сопротивление при аресте Чрезв. Комиссией».
В Юхнове «по постановлению Чрезвычайной Комиссии расстрелян секретарь означенной комиссии Михаил Кудряв за подлоги и спекуляцию. Кудряв выдавал себя за председателя Чрезвычайной Комиссии и вымогал у родственников арестованных взятки».
В другом месте – расстреляли «бывшего члена Чрезвычайной Комиссии за попытку изнасилования арестованной, пьянство и прочее».
Чекисты сокрушались: «Также привлечен к ответственности член Высшей Военной Инспекции... Тов. Подвойский пожалел, что его не расстреляли».
И уж вовсе откровение:
«Тов. Зиновьев считает, что взяточничество комиссаров в 5 рублей должно так же караться, как в 5 миллионов, что красноармеец, захвативший крынку молока, также достоин расстрела».
Большевики и в те времена не могли поступиться принципами: грабить награбленное тоже надо с оглядкой!
Кажется – так: жестокость – но по отношению ко всем. Принцип есть принцип. И точка!
Ан нет. Дифференцированный подход все же имел место и в то «романтическое время»...
О том, как вершилось в ЧК правосудие, дает представление документ, опубликованный в «Еженедельнике»:
«Протокол заседания Западно-областной Ч.К.:
...Дело Романова Захара, бывшего стражника Поречского уезда, отличавшегося жестоким обращением с крестьянами и поркою их. Постановили: Расстрелять...
Дело Бражко, обвиняемого в пьянстве и убийстве. Постановили: заключить в тюрьму на три месяца...
Дело Гончарова Ефима, начальника района милиции, и милиционеров Пирогу, Козлова и Егорова, обвиняемых в служебных злоупотреблениях. Постановили: освободить...
Дело Гладышева Василия, бывшего пристава города Смоленска. Постановили: расстрелять...
Дело Петрова, бывшего полицейского пристава, работающего в отделении по борьбе со шпионством... освободить как нужного работника».
Комментарии, кажется, излишни...
Окончательный итог «ленинского призыва» одному Богу известен – во всяком случае, ни Совнаркому, ни ВЦИК до этого дела не было. Их вполне устраивала ситуация, при которой:
«...В своей деятельности В.Ч.К. совершенно самостоятельна, производя обыски, аресты, расстрелы...»
Это разъяснение было опубликовано во втором номере «Еженедельника ВЧК» и являлось руководством к действию.
Дальше – больше. Аппетиты чрезвычаек росли пропорционально аппетитам большевиков. Постепенно у идеологов и практиков террора возникло сомнение в целесообразности сохранения дипломатической неприкосновенности иностранцев. В № 3 «Еженедельника» появилась статья трех местных авторов – главного уездного коммуниста, чекиста и военкома – под заголовком «Почему вы миндальничаете?». Речь шла о деле Локкарта. Авторы считали, что отпустить дипломата из ЧК – преступление! Их приговор гласил: «Пойман опасный прохвост. Извлечь из него все, что можно, и отправить на тот свет».
Да что дипломаты! Вот выдержка из помещенного все в том же «Еженедельнике» отчета о конференции ЧК Северной коммуны (Петроград, 15–18 октября 1918 г.):
«Тов. Зиновьев касается внутренней жизни Чрезвычайных Комиссий и отмечает с прямотой коммуниста нежелательные явления споров о том, что выше в государственной работе. Он указал пример, что в одной Ч. К. возникал вопрос, может ли она в случае надобности арестовать Совет Народных Комиссаров».
Здесь же тов. Зиновьев снимает все сомнения по поводу решения международных проблем: «Председатель Совета Народных Комиссаров (Петроградского. – С.М.) убежден, что тов. Бокию придется ездить в Берлин, давать уроки по организации Чрезвычайной Комиссии и созывать конференцию в мировом масштабе, – это вопрос будущего».
Не правда ли, впечатляет «громадье планов»? И ведь – будут пытаться, вплоть до недавних пор, их воплотить в жизнь...

Стрельцы и опричники
От мала до велика... Наши «историки» в своих панегириках ЧК особенно проникновенные и пламенные строки посвящали этому «всенародному содействию» карателям:
«...Рядовое явление – когда два-три члена комитета бедноты ведут в чрезвычайную комиссию под конвоем скрывающегося буржуя, кулака, самогонщика, дезертировавшего красноармейца и т.д.».
Доблестные чекисты не только не отказывались от услуг «добровольных помощников» (современный термин КГБ), но и сами насаждали гнезда стукачества, выполняя вердикты чиновников террора – как, например, «Об агентуре в деревнях, военкоматах». Впрочем, социальная база у них была: голь, как известно, не только хитра на выдумки, но и скора на расправу. «Сама жизнь» ставила вопросы, на которые чекистам приходилось давать немедленный ответ. В сообщении ЧК из Иваново-Вознесенска читаем:
«Характерно то, что поднятию деятельности Чр.К. способствуют самые широкие народные массы... По собственному почину создают комитеты и комиссии для борьбы с классовыми врагами... В конечном итоге пришлось только санкционировать таковые начинания и разграничить сферу деятельности».
Самосуд стал «законом»! Это вам не «мертвый кодекс законов», против которого печатно протестовали идеологи ЧК. Это – воля народа!
Депеша из Ядринского уезда:
«Комиссия работает хорошо. Положение уезда хорошее. Во всех деревнях Комиссией образованы комитеты бедноты... Комбеды для нас лучшая опора и лучше всяких агентов».
Чрезвычайки не только «образовывали комитеты бедноты», но и переизбирали Советы. И в Красную Армию призывали. Чем только они не занимались, великие труженики, насаждая советскую власть!
Так создавалась армия стрельцов диктатуры. Теперь – об опричниках. О чистоте чекистских рядов.
В № 6 «Еженедельника ВЧК» редакция ввязывается в спор с «оппонентами», которые «заявили даже, что в Чрез.Ком. идут люди, готовые заниматься бандитизмом». Журнал приводит «сводку анкетных данных» пятнадцати Губчека, в которой единственная графа — партийность. Всем должно быть ясно, что ЧК «конструировались при активном и ближайшем участии коммунистической партии». Ну, нас-то вряд ли стоит в этом убеждать...
Вот что, однако, пишет о рядовом составе ЧК в книге «На заре красного террора» (Берлин, 1929) Аронсон:
«Больше всего меня поразило, что среди чекистов (речь идет об одной из Губчека. – С.М.) почти нет коммунистов. В Чеку — да пустить нейтральных, беспартийных. И затем: почему бы чекистам не записаться в партию? Оказывается, дело не так просто. Большинство чекистов – простой народ, черная кость... Кто освободился таким путем от мобилизации на фронт, кто соблазнился двумя фунтами хлеба в день и жалованием, кого потянуло русское озорство, а кто по неспособности к производительному труду пришел в чекисты. Одному льстит, что его сверстники, с которыми он в детстве играл в бабки, сейчас его побаиваются, а другого прельстила бездельная, легкая жизнь и безнаказанность человека с ружьем. К партии, к коммунистам у большинства чекистов сложилось отношение почтительное и боязливое, как к господам, барам – а в глубине души царило к ним равнодушие или недоброжелательство».
Поразительно точное наблюдение! В значительной мере отвечающее на мучительный вопрос: как, каким образом удержались в этой стране большевики? В книге «Кремль за решеткой» (Берлин, 1922) приведено другое свидетельство – письмо одной из бесчисленных жертв ЧК:
«В Уфимской губернии было восстание, подавленное с жестокостью средних веков. По официальным данным расстреляно 10 тысяч крестьян, а по неофициальным – 25 и больше. Когда поговоришь с рабочими и крестьянами, то кажется чудовищным, как большевики могут держаться, когда около 99 процентов населения против них. Это может быть только при отчаянной запуганности населения...»
Думаю, права была в одном из своих выводов Особая комиссия по расследованию злодеяний большевиков, созданная при главнокомандующем на Юге России, обнародовавшая в 1919 году особое «заключение» (находится в спецхране «Ленинки»):
«Полное разнуздание страстей и похотей является главной приманкой для темной массы народа. На этом и на терроре большевики строят свою власть»...

«Все разрешено»
В предисловии к сборнику «Че-Ка: Материалы по деятельности» (Берлин, 1922) один из лидеров правых эсеров, В. Чернов, писал:
«Пусть не говорят нам... что террористический режим был большевистской власти навязан, как единственное средство спасения, всей исторической обстановкой...
Никакая самооборона не может оправдать ни диких издевательств, ни изнасилований, ни коррупции... – возражает автор адвокатам большевизма, которых в Европе было предостаточно тогда, не меньше и сегодня. – Ссылаться же на антиподов из белого лагеря — значит косвенно сознаваться в собственном ужасающем и бесповоротном падении...»
Пытался проанализировать причины «падения» большевиков и С. Мельгунов: «Я не избегаю характеристики «белого террора»... Я допускаю, что мы можем зарегистрировать здесь факты не менее ужасные... Но нельзя пролить более человеческой крови, чем это сделали большевики, нельзя себе представить более циничной формы, чем та, в которую облечен большевистский террор... Это система планомерного проведения в жизнь насилия (подчеркнуто мною. – С.М.), это такой открытый апофеоз убийства, как орудия власти, до которого не доходила еще никогда ни одна власть в мире...»
И далее — уже для тех, кто и сегодня кивает на «белый террор»: «Это прежде всего эксцессы на почве разнузданности власти и мести. Где и когда в актах правительственной политики и даже в публицистике этого лагеря вы найдете теоретическое обоснование террора как системы власти? Где и когда звучали призывы к систематическим официальным убийствам?..»
Как бы в продолжение этой мысли В. Чернов считает, что обществу, навязанному большевиками, больше всего соответствовал «примитивный, потребительно-распределительный грубый военный коммунизм». История подтвердила это и продолжает подтверждать до сих пор.
И, право, трудно сразу определить, когда – в 1918-м, в 1938-м или поближе к нашим дням – сделано было нижеследующее заявление:
«Наша мораль – новая, наша гуманность – абсолютная, ибо она покоится на светлом идеале уничтожения всякого гнета и насилия. Нам все разрешено...» Что может быть еще страшнее? Оказывается, может: «Жертвы, которых мы требуем, – жертвы спасительные, жертвы, устилающие путь к Светлому Царству Труда, Свободы и Правды».
Обе цитаты – из одного источника: чекистской газеты «Красный Меч»...
Этот сатанинский культ положил на алтарь большевизма десятки миллионов жизней. Можно только гадать, скольких жизней стоила «абсолютная гуманность» кучки маньяков в первые годы (1917–1922). С. Мельгунов считает, что в те «легендарные годы» чекисты расстреливали в среднем 1,5 миллиона человек в год. К этому можно (и нужно, ибо все это – звенья одной цепи) добавить сотни тысяч убитых на фронтах гражданской войны и около 13 миллионов умерших от голода и болезней в первые послеоктябрьские годы.
О том, что было после, - уже так много написано...
Но я – о другом: вопрос о первоисточнике, о преемственности карательных органов – по сей день остается открытым.
Сергей МЕЛЬНИК
Журнал Столица номер 20 за 1991 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1991-20
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?