•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Убийца Урицкого. Особняк в стиле барокко

О предполагаемом убийце Урицкого — поэте Л.Каннегиссере «Столица» рассказала в очерке Г.Иванова (№ 10,1991) и публикации «Покушение на Ленина» — главах из книги Г.Нилова «Грамматика ленинизма» №№33, 34, 1991).Предлагаемые воспоминания дополняют эту тему, знакомя с интересными и неизвестными широкому читателю фактами, касающимися судьбы всей семьи Каннегиссеров — трагической и в чем-то типичной для той эпохи.
Эта история начинается как семейная хроника, а заканчивается выходом в большую политику. Рассказала мне ее моя мама, Надежда Германовна Блюмен-фельд. Ее молодость прошла в Одессе. Она была дочерью известного в городе адвоката и юрисконсульта. Училась в гимназии, потом стала студенткой университета, круг знакомств сложился очень широкий. В 1963 году в случайном разговоре мама упомянула, что хорошо знала семью Каннегиссеров. «Постой, постой, мама! Был такой Каннегиссер, убийца Урицкого». — «Ну да, это те самые». Вот история, которую я записала со слов мамы.
Каннегиссер-старший был директором Николаевского судостроительного завода, но лето семья всегда проводила на одесской даче. И вообще его дети подол-, гу жили в Одессе, даже после того, как отец был переведен в Петербург, получив там какой-то крупный пост. Дети — это старшая дочь, которая претенциозно называла себя Лупу, и два сына — Сережа и Лева (вообще-то его звали Леонидом, но в семье и .среди друзей почему-то принято было другое имя). Лулу — необыкновенно светская, разбитная и ловкая в разговоре крупная девушка, Сережа — тоже полный, величественный, учился на юридическом. Лева — высокий, элегантный, черноволосый, нос с горбинкой, писал стихи, интересовался, литературой. Все трое — необыкновенно культурные, начитанные, эстеты, изломанные, с кривляниями и вывертами, с какой-то червоточинкой. Лева любил эпатировать добропорядочных буржуа, ошарашивать презрением к их морали, не скрывал, например, что он — гомосексуалист. Сережа важничал, смотрел на всех сверху вниз, умел осадить человека. Их отец был большой барин. Величественный, холеный, ничего еврейского, только европейское.

Каннегиссеры стали у нас бывать. У меня были две сестры и брат, в доме бывало людно, шумно, нецеремонно, сложилась большая компания молодежи. Родители в наши дела не вмешивались, нас не стесняли.
Как мы относились к Леве? Как его воспринимали? Довольно иронически, насмешливо. Его выверты нам не импонировали. Однажды вечером у нас устроили тир, гости стреляли из лука в какие-то размалеванные мишени, а им потом вручали призы. Как правило, издевательские, ехидные. Леве Каннегиссеру достался большой фанерный ящик, в нем другой, поменьше, в нем — еще меньше..: В последнем лежала отдаленно похожая на Леву маленькая фигурка, которую мы сами вылепили. Во всех ящиках была насыпана стружка, на стенках были крупные надписи: «Осторожно, ломается!» Эту не очень добрую шутку придумала, если память мне не изменяет, моя гимназическая подруга Верочка Инбер — будущая известная поэтесса.
Я бывала наездами в Петербурге. Помню первый визит к Каннегиссерам. У них был собственный двухэтажный дом в стиле псевдобарокко в переулке где-то около Таврического. Швейцар спросил, к кому я иду. После моего ответа он вызвал лакея. И тот спросил меня, о ком доложить. В Одессе они были скромнее, их петербургский стиль меня поразил. Одесские семьи, даже очень богатые, держали кухарок, горничных, но мужской прислуги ни у кого не было, о гостях не докладывали.
Внизу особняка были общие парадные комнаты с очень высокими потолками, а молодежь жила наверху. У каждого — по маленькой двух-трехкрмнатной квартирке на антресолях. Причудливо обставленная обитель Лулу была как бонбоньерка: везде ковры на полу, масса безделушек, а в спальне шкура белого медведя на полу.
Дом был открытый, гостеприимный, на широкую ногу, все голодные поэты там ели и пили. Он мне, в общем-то, понравился. Да, лакеи, визитные карточки и прочие петербургские штучки, но, с другой стороны, полная непринужденность. И танцы петербургские нравились —- фоксы, чарльстон, регтайм.
Бывали у Каннегиссеров Кузмин, Савинков (он был очень близок с Левой), Мандельштам, другие известные люди. Лулу с успехом играла роль хозяйки салона, этакой современной Аннет Шерер.
Осип Мандельштам часто читал стихи. Я всегда уходила, мне было скучно, стихи — не моя стихия. Когда музицировали — я слушала с удовольствием. Из поэтов запомнила, пожалуй, одного только Мандельштама: еврейская наружность, маленький, унылый, какой-то облезлый. Он .читал стихи в петербургских салонах, а после чтения ему иногда собирали деньги (как бы «шапка по кругу»). У Каннегиссеров меня поразило, как спокойно, величаво, без смущения он к этому относился, с каким достоинством принимал деньги — будто делал одолжение. Лулу как-то сказала: «Осип Эмильевич считает, что главное, на чем держится мир, — это искусство, поэзия, культура. А толстосумы обязаны меценатствовать. Принимать от них деньги нисколько не зазорно. Долг одних — давать, долг других — брать». Лева, тот прямо говорил: «Мандельштам оказывает мне честь, что берет у меня деньги».
Я смотрела на молодых Каннегиссеров с их выкрутасами, великосветскими претензиями, нервной утонченностью (Сережа говорил: «породистой утонченностью») и думала: «Не только особняк тут в вычурном стиле ложного барокко, но и люди». Лева мог преспокойно произнести пошловатую фразу: «Такой-то слишком нормален и здоров, чтобы быть интересным». Поза, рисовка, кокетство? Допускаю. Но по тому, кого человек из себя изображает, кем он хочет казаться, тоже можно судить о его сути. Монологи Левы о зове плоти, о свободной морали, о праве на «святую греховность» иногда мне напоминали такую дешевку, как «Ключи счастья» Вербицкой. Лулу делила всех на людей «нашего круга» и «не нашего круга». Помню ее излюбленные словечки «вульгарно» и «плебейски», которые она произносила, морща нос. Сережа свысока осуждал тех, кто увлекался футболом, греблей, плаванием; говорил, что футбол — это «для кухонных мужиков». Он тоже не симпатизировал «нормальным и здоровым».
Живя в Петербурге, Каннегиссеры приезжали в Одессу. Лева становился все более изломанным и изысканным, петербургским пресыщенным и утомленным снобом. Он старался походить на героев Оскара Уайльда, на рисунки Бердслея. Но это не было у него естественным. Нет, он себя под это подгонял. Надо сказать, что со мной, с нашей компанией он держался сравнительно нормально, без поз и фраз, потому что мы его донимали насмешками. Но стоило появиться чужому, и он не мог двух слов в простоте сказать, строил из себя ужасного развратника, декадента, Бог знает что.
Он любил ходить с тростью, что у молодого человека выглядело манерно, на ходу вертел бедрами. Вера Инбер говорила, что у нее от его походки делается морская болезнь.
Его брат, Сережа, как я уже сказала, учился на юридическом, считался очень умным и способным. Типичный белоподкладочник, он вращался среди так называемой золотой молодежи (Леву больше тянуло к богеме). Все считали, что Сережа никогда не влюбится, не женится. Он ни за кем не ухаживал, был очень сдержанным человеком. В свои 22 года рассуждал, как старик. И вот Наташа Цесарская... Я ее знала с детства. Ее отец работал инженером в иностранной фирме, жили они хорошо. Она была необычайной красавицей. Овальное, немного смуглое лицо, золотистый оттенок кожи, огромные карие, чуть прищуренные глаза с загнутыми ресницами, каштаново-золотистые волосы, прелестный рот с мягко очерченными губами. Вид томный, романтичный, а на самом деле милая, веселая девчонка.
Она и Сережа, как нам казалось, не обращали друг на друга внимания. И вдруг в один прекрасный день я услышала: «Сергей Каннегиссер женился на Наташе и увез ее в Петербург». Все только руками разводили. Когда успел? Сложили шуточный стишок: «Не напрасно Каннегиссер пред Наташей метал бисер». Родители Наташи были и польщены этим браком, и как-то непонятно встревожены.
Вскоре я опять приехала в Петербург и нашла Наташу очень странной. Каннегиссеры гордились ее красотой, разодели, как куклу, увешали драгоценностями, но она стала молчаливой, замкнутой, ее радости и смех остались в Одессе. В этой среде она выглядела чужой. Помню, на одном благотворительном базаре она взяла два лепестка роз и наложила их себе на губы — никто не мог пройти мимо и не восхититься. Она могла стоять так, с лепестками, очень долго, потому что теперь всегда молчала.
А между тем в петербургском свете Наташа имела большой успех. Художники «Мира искусства» приходили от нее в восторг, она позировала Сомову для какой-то не то маркизы, не то Коломбины. Гумилев написал ей в альбом пародию на свою собственную строфу:
СЕРГЕЮ КАННЕГИССЕРУ
И, Наташу едва обнаружа,
Он такой сотворил пируэт,
Что посыпалось золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет.

В Одессе потом ходили разные слухи насчет Наташиного петербургского житья-бытья. Кто-то говорил — Сережа, оказывается, такой же гомосексуалист, как его брат, а красавицу жену взял «для вывески». Да мало ли кто что говорит? Я старалась не прислушиваться.
...Март 1917-го. Известие о Февральской революции, красные банты, улыбающиеся лица. Все мы были веселы, ждали только роз впереди, с восторгом бегали на митинги.
На светлом фоне особенно выделилось одно черное событие. Вернулась в Одессу Наташа Каннегиссер — неожиданно, без телеграммы. Худая, бледная, необычайно красивая, волосы затянуты в высокий узел на темени, вся в черном. Она сказала только два слова: «Сережа застрелился». И ничего не стала объяснять.
Никто в Одессе не мог понять, что стряслось с Сережей, таким самоуверенным, победительным, эгоистичным. Неужели так подействовала революция? Потом приехал из Петербурга информированный человек и объяснил: «Был в списках осведомителей полиции. Боялся, что про это узнают». Оказывается, Сережа, заигрывая с революционным подпольем, в то же время доносил на революционеров — кажется, главным образом "на эсеров. Денег ему не требовалось, богатые родители ничего не жалели для детей. Думаю, что при своей испорченной натуре он просто находил удовольствие в такой двойной игре.
Это была первая кровь революции, о которой я узнала. Кровь предателя, двойного предателя. И я как-то не очень удивилась, мне даже показалось, что я всегда ожидала от Сережи Каннегиссера чего-нибудь подобного.
После Октябрьской революции связь с Петербургом прервалась. Но один общий знакомый рассказал о Каннегиссерах: отца сняли с должности, никаких лакеев и балов, самоубийство Сережи подкосило стариков; Лулу рвет и мечет, хочет уехать за границу, старикам трудно решиться; живет у них Савинков, имеет большое влияние на Леву.
Потом дошла до нас весть — убит Урицкий. К индивидуальному террору в нашей среде относились, как к глупости. Эсеры? Да, убийство приписывали им. Ну, убит какой-то комиссар, я лично эту фамилию слышала впервые. И вдруг выясняется — убил Лева Каннегиссер. В Одессе, где его хорошо знали, все ахнули. Мальчишка, далекий от всякой политики, элегантный эстетствующий сноб, поэт не без способностей, что его могло на это толкнуть? Кто-то его настроил? Не Савинков ли? Существовала версия, что Лева считал своим долгом в глазах лидеров эсеровской партии искупить преступление брата, спасти честь семьи.
Старики Каннегиссеры пустили, говорят, в ход все свои связи, но тщетно. Держался их сын, по слухам, до последней минуты спокойно и твердо.
Лева с тростью денди, с похабщиной на сардонически изогнутых губах — и террор... Лева — и политическое убийство... Неужели так далеко могли завести крив-ляние, привычка к позе? От игры в порочность в духе Дориана Грея — к убийству?..
После расстрела Левы Каннегиссера старики были совершенно убиты. Такие мальчики, выдающиеся, блестящие, столько возлагалось на них надежд, такие рисовались радужные перспективы... Через некоторое время старики уехали за границу вместе с Лулу. Счастье, благополучие, почет — все осталось позади.
Знакомый работник советского торгпредства видел потом Лулу в эмиграции, толстую, грубую. Родители умерли, она неудачно вышла замуж и разошлась, очень нуждалась. Все пошло прахом. Таким был конец династии Каннегиссеров.
Наталья СОКОЛОВА
Журнал Столица номер 5 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 9
Номер Столицы: 1992-05
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?