•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Дар любви. Женитьба Набокова

В середине апреля 1991 года мы с писателем Юрием Гальпериным ехали на машине из Берна в Женеву. Несколько лет уже живущий безвыездно в Швейцарии, влюбленный в нее и знающий ее, Гальперин безумолчно рассказывал о появлявшихся справа и слева от шоссе достопримечательностях. «А хочешь, заедем в Монтрё?»
Как не заехать в Монтрё? Здесь, на берегу Женевского озера, в гостинице «Палас», прожил Набоков последние годы своей жизни. А нынче в том же апартаменте «Паласа» уже четырнадцать лет после смерти писателя живет его вдова — Вера Евсеевна Набокова.
И вот мы в роскошном «Паласе». У двери Набоковых на последнем этаже. За три месяца до смерти великого писателя через эту дверь вошла к нему Белла Ахмадулина. ...Ой спросил: «Правда ли мой русский язык кажется
вам хорошим?» — «Он лучший». — «Вот как, а я думал, что это замороженная клубника».
Мы постояли немного у двери в пустынном, тихом коридоре. И поехали на кладбище Монтрё — поклониться праху писателя... Но могилу мы обнаружили разверстой. Стояли люди, все вокруг было в свежих цветах и венках. Мы нежданно попали на похороны Веры Евсеевны.
Кем была она для Набокова? Биографы отвечают: всем. Живущий в Париже русский писатель Борис Носик написал книгу «Мир и дар Набокова». Она готовится к печати в издательстве «Книга». В конце года он, будучи в Москве, зашел к нам в редакцию и принес предлагаемый вам сегодня фрагмент из книги — о Вере Евсеевне. Ему повезло: с этой легендарной женщиной ему довелось общаться.
А.МАЛЬГИН


Борис Носик Женитьба Набокова
Знакомство Владимира Набокова с Верой Слоним произошло в Берлине 8 мая 1923 года на одном из благотворительных балов, популярных в среде русских эмигрантов.
Как именно это произошло, мы не знаем. Он пригласил ее на танец? Или она его? Кто первый заговорил? К тому же она была в маске и не сняла ее, даже выйдя из залы. Так что же — он не увидел ее лица? А что он увидел? Что взволновало его? Линия шеи (он прочерчивал эту линию чуть не в каждом из своих женских портретов)? Весенняя белизна кожи? Или он приметил «какую-то давно знакомую, золотую, летучую линию, тотчас исчезнувшую навсегда», линию, при виде которой он почувствовал «наплыв безнадежного желания, вся прелесть и богатство которого были в его неутолимости»? Он, конечно, отметил особую речь молодой женщины в маске, может быть, родство душ и «то, что его больше всего восхищало в ней: ее совершенную понятливость, абсолютность слуха по отношению ко всему, что он сам любил»...
Встречи их стали регулярными. Они встречались на улицах и в парках, обживая Берлин, который приобрел для влюбленных особое очарование — у них обоих хватало воображения, чтоб оживить городские пейзажи.
Ночные наши, бедные владенья,
Забор, фонарь, асфальтовую гладь—
Поставим на туза воображенья,
Чтоб целый мир у ночи отыграть!
Не облака, а горные отроги;
Костер в лесу — не лампа у окна...
О поклянись, что до конца дороги
Ты будешь только вымыслу верна...

Если у Елены Ивановны Набоковой и возникали сомнения в связи с происхождением невесты сына, то в переписке (она жила в Праге) они не нашли отражения. Что до остальных Набоковых, то некоторых из них этот выбор, может быть, и шокировал. Да ведь уже и покойный Владимир Дмитриевич окружал себя Бог знает какого происхождения друзьями, что ж удивляться тому, что сын его довел свое безразличие к национальности до пределов возможного...
Нельзя сказать, чтобы странный поступок писателя Владимира Набокова, остановившего свой выбор на худородной дочери Евсея (авторы генеалогического очерка называют его Исааком) Слонима и Славы Фейгиной, вовсе не волновал его последующих биографов. Есть даже целая школа набоковедения, которая пытается представить себе, что было бы, если б Набоков не женился на Вере, а взял девушку из достойной русской семьи. Может, он перестал бы быть снобом и англоманом? Может, стал бы монархистом? Может, написал бы что-нибудь лирически-прекрасное про Ледяной поход, а не про нимфеток? Или вообще бросил бы это занятие?..
В одном из писем того времени Набоков написал Вере Слоним про свой сон. Ему снилось, что он играет на фортепьяно, а она переворачивает страницы. При всей своей фантастичности (Набоков и фортепьяно) сон был, что называется, в руку.
* * *
...Биографы отмечают, что с момента своего знакомства с Верой Набоков и писать стал по-другому: он резко «поднял планку», изменился уровень его прозы.
Вера, по признанию набоковедов всех школ и направлений, сыграла огромную роль в жизни писателя, была его музой и вдохновительницей, хранительницей очага и матерью его ребенка, его первой читательницей, его секретарем и машинисткой, критиком той единственной категории, которая способна писателю помочь (то есть понимающим, одобряющим и подбадривающим), его литературным агентом, шофером, душеприказчицей и биографом...
Ее отец, как и отец ее жениха, изучал право в Петербурге, однако из гордости так и не стал юристом: ему, как говорят у нас сегодня, мешал «пятый пункт». Чтоб обойти процентную норму для иудеев, нужно было креститься, а он, хоть и был равнодушен к иудаизму, считал ниже своего достоинства примыкать к какой-либо церкви или партии из выгоды. Евсей Слоним нашел в себе силы освоить новую профессию — он стал лесопромышленником и лесоторговцем. Его дочь с гордостью вспоминала, что он вел хозяйство по-новому и на месте каждого поваленного дерева сажал новое, что он начал строить на Юге России образцовый современный город. Достроить не успел. Ему пришлось бежать от расправы: ни торговцы, ни промышленники больше не нужны были России. В Берлине ему повезло. Его бывший компаньон-голландец помог ему продать знаменитому магнату Стиннесу часть русских владений (тогда все скупали и продавали русское имущество). Он даже открыл лесоторговое дело, а также издательство «Ор-бис», решив издавать русскую литературу в английских переводах. Инфляция его разорила. И он, и жена его умерли в 1928 году, однако он успел еще пообщаться с зятем, и они не раз играли в шахматы по вечерам. Вероятно, он тоже не считал тощего поэта лучшей партией для своей средней дочери, однако знал, что его мнения спрашивать не будут: Вера была очень самостоятельной и сама зарабатывала себе на жизнь.
Владимир Набоков, кажется, оценил в своем тесте одно несомненное достоинство: шестидесятилетний Слоним не давал ему ценных жизненных советов по части выбора профессии. Что думал В.В.Набоков о своей теще, биографы не сообщают. С сестрами жены он дружил всю жизнь.
Вера получила в Петербурге прекрасное образование. Гувернантки научили ее хорошему английскому и неплохому французскому, у нее была, на счастье, блестящая память. Она посещала гимназию княгини Оболенской, собиралась изучать физику и математику, читала запоем и писала стихи. Для нее русский поэт был, конечно, существом иной, высшей породы, небожителем. А Владимир Набоков — ко всему еще и одной из самых романтических фигур на берлинском литературном небосклоне: стройный «английский принц», сын убиенного Владимира Дмитриевича, удивительный поэт, все стихи которого она знала наизусть.
Что до Набокова, то, потеряв отца, вынужденно разлучившийся с матерью, отвергнутый двумя своими предыдущими возлюбленными, он нуждался в любви, в поклонении, в самоотверженной дружбе, в бескорыстной поддержке. Он был индивидуалист, но не умел быть совсем одиноким и нелюбимым (сперва он писал о себе отцу и матери каждые три дня, потом Вере — ежедневно).
Набоков многократно, как всякий почти мужчина, решившийся на брак, писал об особой «работе судьбы в нашем отношении». Судьба подстраивала свиданья — но они уклонялись от них. Она дружила с мальчиками из Тенишевского, а он ее не знал; он приходил с Глебом Струве в издательство ее отца, но ее не было за ее секретарским столиком. И все в том же духе. Бесконечные усилия судьбы. На самом деле это Вера проявила решительность, а не судьба. В «Даре» мы находим довольно близкую к действительной (насколько это возможно в романе) историю их любви. Герой «Дара» замечал в своей возлюбленной «смесь женской застенчивости и неженской решительности во всем. Несмотря на сложность ее ума, ей была свойственна убедительнейшая простота, так что она могла позволить себе многое, что другим бы не разрешалось, и самая быстрота их сближения казалась... совершенно естественной при резком свете ее прямоты».
Он все более убеждался в том, что «остроумно и изящно она была создана ему по мерке очень постаравшейся судьбы».
Мы уже упоминали про ее понятливость, чувство юмора, ее восприимчивость к окружающему миру, «абсолютность слуха», совпадение их вкусов — во всем. Однако мы еще почти не говорили . о ее неотразимой юной прелести. «Ее бледные волосы, светло и незаметно переходившие в солнечный воздух вокруг головы, голубая жилка на виске, другая — на длинной и нежной шее, тонкая кисть, острый локоть, узость боков, слабость плеч и своеобразный наклон стройного стана...»
Все эти черты он потом на протяжении полувека будет дарить своим героиням (особенно эту нежную шею, волновавшую его безмерно!), а пока, в ту весну он впитывал все разом, купно, мучаясь несказанной «прелестью несбыточных объятий».
Было еще одно, очень важное для любого мужчины, для его достоинства и уж совершенно исключительно важное для еще недооцененного (всегда, даже на вершине славы недооцененного) мужчины-писателя — безоговорочность признания. В «Даре» с этого по существу и начинается их любовная история, а в конце романа та же Зина-Вера говорит воистину пророческие слова: «Я думаю, ты будешь таким писателем, какого еще не было, и Россия будет прямо изнывать по тебе, — когда слишком поздно схватится...»
Итак, он решил жениться на ней, хотя и не шел к этому безоглядно. Сознавал, что не умеет, теряя голову, любить безоглядно — да, вероятно, и она знала об этом. Его колебания были заметны («а нужна ли мне жена?»), а признания — искренни: «Если в те дни ему пришлось
бы отвечать перед каким-нибудь сверхчувственным судом... то вряд ли он бы решился сказать, что любит ее, ибо давно догадывался, что никому и ничему всецело отдать душу неспособен: оборотный капитал ему был слишком нужен для своих частных дел; но зато, глядя на нее, он сразу добирался (чтобы через минуту скатиться опять) до таких высот нежности, страсти и жалости, до которых редкая любовь доходит».
Он не был свободен, он был пленником своего Дара, он уже был обручен с Музой. Земная жена была нужна ему — именно для того, чтобы целиком отдаться первой своей страсти. И вот такая женщина нашлась.
Итак, он не сломался, не сдался в борьбе с нищетой, с соблазнами «настоящей работы». Он отстоял свое право на роскошь нищей свободы и писательства. Теперь у него появилась союзница в этой борьбе. 15 апреля 1925 года Вера стала его женой. Они расписались в ратуше. В качестве свидетелей присутствовали два дальних родственника. Один из них даже был «настоящий немец». Пришлось уплатить какую-то скромную сумму за регистрацию. Впоследствии Набоков рассказывал одному из своих биографов, что привратник в ратуше сказал им что-то на прощанье — в расчете на чаевые. «Он вас поздравляет!» — с готовностью перевел немецкий родственник. «Как это мило с его стороны», — буркнул Набоков. «У меня не было ни копейки в кармане», — объяснил он биографу.
Вечером они ужинали у Слонимов, и за столом Вера обронила невзначай: «Нынче утром мы поженились».
Журнал Столица номер 4 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 16
Номер Столицы: 1992-04
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?