•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Врачи без границ прилетели!

Когда я стану бомжом, наступит прозрачная затяжная осень. Люди отвернутся от меня, милиция станет собирать меня по подъездам. Я потеряю сначала человеческие документы, а потом — человеческий облик. Я приду тогда к «Врачам без границ» в белый автобус у Павелецкого вокзала возле дома с надписью «Пироги» и скажу: «Помогите человеку!»
«Что с вами?» — заботливо склонится доктор над моею головой. И я отвечу: «Мне плохо, месье, мне очень плохо! Налейте мне немедленно сто грамм спирта!» Вот каким я стану подонком.
Я научился говорить в том самом 1971 году, когда первые «Врачи без границ» поехали на войну. Я ничего про это не знал, но тоже хотел стать врачом. Правда, моя мама (психиатр), моя бабушка (хирург) и даже мой дедушка (начальник военного госпиталя) говорили, что это слишком тяжелая работа.
Пока я рос, «Врачи без границ», собирая частные пожертвования и деньги ЕЭС, обходили наш дом стороной — путешествовали по Африке и Ближнему Востоку. Но потом добрались и до нас. В 1991-м «Врачи без границ» привезли в Москву гуманитарную помощь и удивленно смотрели, как же быстро ее разворовывают.
Я писал тогда искусствоведческую диссертацию. Моему сыну было два года. Мы жили с ним на даче совершенно одни. Как-то раз ночью ребенку стало плохо. Он кричал от острой боли в животе. Я бегал за помощью к соседке — почти слепой и полупарализованной женщине, профессору Первого медицинского института.
— Мама, ты не дойдешь, — сказала профессорская дочка. — Ты же ничего не видишь.
— Оставь, — сурово ответила старуха, — я должна идти. Я врач.
И тогда небо заплакало, деревья склонились до самой земли, охотник помирился с жертвой,
добрые зверушки запели гимн восходящему солнцу, а я, усталый раб, замыслил побег. Мне снова захотелось стать врачом. Кем же еще? Разве можно сказать: «Я должен идти. Я искусствовед. .. Я бизнесмен... Я бухгалтер?..»
Прошло еще пять лет. Я работаю корреспондентом в журнале «Столица», а в городе Столица работают три из шести европейских секций «Врачей без границ». Голландцы занимаются СПИДом, французы — горячими точками, бельгийцы — бомжами.
Я журналист. Я должен идти и писать про это, искать гостиницу «Волга» в Сухаревских переулках, спрашивать, «где тут у вас такая Изабель Перивье?», ехать в лифте, пить кофе в крохотной комнатке.
— Понимаете, мы же без границ, — координатор бельгийской миссии Изабель Перивье, трогательная девушка в мягкой серой кофте, показывает мне лужковское постановление номер 400 «О мерах по социальной опеке граждан, занимающихся бродяжничеством и попрошайничеством» (от 7 мая 1996 года). Суть постановления сводится к охране границ: бомжей нужно либо выслать из города, либо определить в резервации, санпропускники, ночлежки, спецприемники.
— Если бомжей вышлют, — говорит Изабель, — придется ехать туда, куда их выслали, если запрут, надо будет работать там, где их заперли.
«Ну и что, что без границ? — думаю я. — Я и сам без границ. Вон за окном целый мир без границ. Прозрачная осень, влажные деревья, серое небо, дома, люди».
. На стене в кабинете висит список «дружественных организаций» — несколько больниц, принимающих бомжей, бесплатные столовые, склады одежды. Как карта в полевом госпитале: вот здесь — наши, а вот здесь — враги. Шкаф заставлен толстенными папками: поименные списки людей, которых мэрия и МВД предпочитают считать пропавшими без вести.
У Изабель подписан контракт на год: не верить политическим картам, жить одним днем... Когда что-то не клеится в личной жизни, Изабель приходит в медпункт для бездомных и плачет.
Хозяйство бельгийских «Врачей без границ» все больше подстраивается к условиям образцового города. Два автобуса курсируют по улицам. Единственный стационарный медпункт — Красногвардейский бульвар, 17 — открыт ежедневно с 10 до 17. Изабель дает мне листовку «Как найти медпункт » — серый квиток с картой местности.
Станция метро «Улица 1905 года» на карте почему-то нарисована квадратной, хлебозавод помещен прямо возле метро, а Красная Пресня забирает куда-то к Москве-реке. Я иду по карте. Прохожие, у которых я спрашиваю дорогу, шарахаются от меня, зарекаясь от сумы и тюрьмы.
Возможно, и даже почти наверняка, минутой раньше за синюю пластмассовую ручку двери медпункта бралась рука, испещренная замысловатыми норками чесоточного клеща. Обтерла с губ розовую туберкулезную мокроту — и взялась. И я берусь. Стыдно не браться. Вхожу.
— Здравствуйте, молодой человек, — говорит добрая нянечка. — Садитесь вот здесь на стульчик. Сейчас мы на вас карточку заведем.
— Не надо на меня карточку. Я журналист. Я должен поговорить с Алексеем Никифоровым.
Никифоров здесь вроде как главный врач. Красивый человек лет тридцати пяти в усах. По специальности кардиолог. Заведовал отделением в 56-й больнице. Женат. Не здоровается за руку — то ли из профессиональной осторожности, то ли из жалости к моим нежным чувствам.
— Заведующий отделением,— говорит Никифоров, — это чиновник. Там надо соблюдать инструкции, а не лечить людей.


— А здесь?
— Здесь не до бюрократии. Нельзя работать в гуманитарной организации, если любишь выдуманные правила, а не людей.
— Даже за деньги?
— Выдержать каждодневное общение с бездомными невозможно ни за какие деньги.
Никифоров говорит, а я думаю. В самом же деле: почему я был так уверен, что за общение с бездомными нужно платить? Врач ведь получает деньги за то, что он лечит. Кого — неважно. Людей.
Сначала «Врачи без границ» хотели просто лечить, но вскоре выяснилось, что большинство бездомных болезней случается от потери документов и пора вводить вместо паспортов железные солдатские медальоны на шею. Какой-то бомж рассказал Никифорову, что в Туле оформить паспорт легче, чем в Москве. С тех пор Никифоров отправляет беспаспортных с рекомендательным письмом в Тулу.
— Что же вы пишете в письме? «Дорогой служащий в милиции человек, понимаете, на самом деле границ нет, все люди братья, и надо их любить?..»
— Нет, я пишу: «Прошу оказать содействие в восстановлении паспорта». Подпись и печать «Врачей без границ».
— Ну, смысл тот же. Открывается дверь.
— Кровь алая! — в кабинет Никифорова входит кумир московских бездомных, чернокожий врач по имени Жан-Жак и по фамилии Рандри Ам Ам Пан Дри Сун. — У старика легочное кровотечение, а в больнице ему пишут «варикозное расширение вен».
Сам себе вызвать «скорую» бомж не может — не возьмут. «Скорая » приезжает не к человеку, а к его страховому полису. Чтобы экстренно госпитализировать умирающего, нужна справка о том, что он человек. Всякий раз, когда кому-то из бомжей очень плохо, дежурный врач без границ сам направляется с пациентом на «скорой» в больницу, по дороге коротко пересказывая коллегам основные положения клятвы Гиппократа.
— Вызывай, Жакуля, «скорую», — говорит Никифоров. — Отступать некуда, позади Москва.
— Как же вы можете здесь работать?! — спрашиваю я.
И отвечает мне мадагаскарский врач Жан-Жак Рандри Ам Ам Пан Дри Сун:
— Это люди, — говорит он. — Людям надо помогать.
— Вам удалось помочь хоть кому-нибудь?
Никифоров дает мне телефон некой женщины, к которой «Врачи без границ» отправляют бомжей работать на ферме. Вечером я позвоню ей, и она скажет, что бездомные, как правило, приезжают к ней пьяными вдрызг, чистыми, обутыми, одетыми и с карманами, полными лекарств.
Должен ли я досадовать? Все труды «Врачей без границ » уходят, как вода в песок. Разве же уследишь за погружением на дно жизни, когда его совершают сто тысяч московских бомжей? «Врачи без границ» пытаются вычерпать море. Взяли бы за руку двоих-тро-их, устроили бы им приют и организовали бы там отдельно взятый социализм.
— Без границ, без границ, без границ... — говорит Грегуар Адер, координатор французской миссии «Врачей без границ» в Москве. — Людям трудно это понять, мне везде отвечают, что граница на замке.
Так отвечают Грегуару в Министерстве иностранных дел, отказываясь выдать въездные визы, на таможне — задерживая контейнеры с медикаментами, в ФСБ — не разрешая пользоваться рациями, в Осетии и Чечне — не пуская в лагеря беженцев. Грегуар все время конфликтует с пограничниками, так что многие говорят даже, что он шпион: «Почему, собственно, вы так хорошо знаете русский язык?»
Грегуар учился в Париже в Институте восточных языков. У него не было работы. «Врачи без границ» платят ему восемьсот условных единиц на банковский счет в Париже и шестьсот пятьдесят — наличными в Москве.
Офис французской миссии на Бутырском валу одновременно служит Грегуару квартирой. В комнате — стол и едва прибранная кровать. Никакого евроремонта, никаких искусственных фикусов. Хозяин одет в свитер имени Курта Кобейна и смахивает на бедного студента. По гуманитарным соображениям Грегуар не покупает продуктов в супермаркетах:
— Я исследую магазины для простых людей,— говорит Грегуар.— Нравится все, кроме кофе.
Время от времени Грегуар ездит в Осетию, Чечню и Таджикистан, мотается по лагерям беженцев, объясняет тамошним врачам, что таблетки не хуже уколов и что не надо прописывать все антибиотики одновременно. «Понимаете, — говорит Грегуар, — мы же без границ...» А люди злятся.
Люди! Будьте добрее! Представьте себе мир без границ. В этом мире нельзя никого выслать и нельзя никого запереть. Это только кажется, что можно. А на самом деле — куда высылать? Он же без границ, этот мир. В нем нет своих и чужих, и нельзя одних жалеть, а про других говорить «так вам и надо». Весь этот мир — ваш дом. Если где-то в мире эпидемия холеры, значит, эпидемия в вашем доме. И если где-то в этом мире стреляют, значит, в доме у вас война.
Колеса ползучей электрички стучат по рельсам. Я целый день сижу в автобусе «Врачей без границ» у Казанского вокзала. Там работает врач. Зовут врача Алексей Щербачев. Семья, дети, начинал на «скорой», потом от голода продавал какую-то кооперативную одежду, сейчас работает в реанимации за триста тысяч в месяц и здесь, в автобусе «Врачей без границ». За сколько — не говорит.
На белом пластмассовом стуле сидит маленький человечек с перевязанной головой.
— Порасспросите его! Этот человек может работать! Нормально жить! Кормить семью! — Щербачев говорит громко, как бы не для меня только, но и для несчастного пациента — поддержать его, ободрить.
Человек с перевязанной головой приехал из Казахстана. Ему год не платили зарплату, он сдал квартиру, отправил жену и дочку к теще, а сам — на заработки. Украли документы, разбили голову. Следующий.
Место на пластмассовом стуле занимает грустный человек лет сорока.
— Вы откуда? — Щербачев натягивает резиновые перчатки.
— Из Свердловска. Проездом.
— А кто по профессии?
— Инженер-химик...
— Уже год, — Щербачев оборачивается ко мне, — в основном идут нормальные люди. Снова склоняется к пациенту: — А здесь давно?
— Четыре месяца.
— Документы украли? -Да.
— А что ж вы их не восстанавливаете? Инженер из Свердловска молчит, и Щербачев деликатно меняет тему:
— Что это у вас? Ожог?
— От костра... — инженер показывает огромный волдырь на запястье.
— Я сейчас буду его вскрывать. Это совершенно не больно. Вытяните руку. Ну вот. Приходите к нам в медпункт на «1905 года», может быть, удастся помочь с документами. С Богом, всего доброго.
Инженер благодарит и быстро уходит: за четыре месяца скитаний он так и не успел привыкнуть к своему положению бомжа.
Следом входит старик с дырой в черепе. Щербачев разматывает бинт.
— Ну вот, рана очистилась и поджила... Вы кем работали?
— Столяром-краснодеревщиком... Доктор, дайте мне направление в тубдиспансер.
— Это же редкая и ценная профессия. У вас что, туберкулез?
-Да-
— Вот по этому талону пойдите помойтесь. Принесите мне справку о прожарке, и тогда я отправлю вас в диспансер. С Богом.
Старик уходит. Новых пациентов нет.
— Алексей, — говорю я, — научите меня не бояться чесотки, вшей и туберкулеза.
— Чесотка... Не пользуйтесь общими вещами, не здоровайтесь за руку. Вовремя диагностированная чесотка на руках сводится за неделю. Главное не запускать. Вши? Безобидное насекомое, не страшнее таракана. Сколько раз я их с себя стряхивал. Тифа сейчас нет... Просто постарайтесь не наклоняться близко к больному, чтобы волосы не соприкасались. А туберкулез... да, это серьезно. Но, знаете, здесь я фаталист. Туберкулезом может заболеть каждый, если суждено. А не суждено, так и не заболеешь... — Пауза. — Вы обедали? У нас тут есть сухие супы: заливаем кипятком и едим.
После лекции о фатализме отказываться неловко.
— Скажите, — говорю я, уплетая лапшу, — вам здесь нравится?
— Нравится! Во-первых, нет давления со стороны начальства.
— А во-вторых?
— Я раньше работал на «скорой», и это особое чувство, когда приезжаешь к человеку, который корчится от боли, а через пять минут он тебе улыбается.
— Но здесь-то все наоборот. Здесь безысходность.
— Вы не врач, вы вряд ли поймете. У кого из моих коллег в практике был обожженный череп: ни волосяной шапки, ни кожи, видно, как кости сходятся? Огромная дыра, и в ней пульсирует артерия.
— Да, я, пожалуй что, действительно не пойму.
— Это профессиональный интерес. Работа земского врача. Я, например, по специальности терапевт, и мне не хватает в жизни гнойной хирургии...
— Ой! Уважаемый! Помоги, только осторожно! — в автобус вваливается молодой азербайджанец. — Не могу больше гнить совсем!
— Садитесь на белый стул. Показывайте, что у вас.
Азербайджанец разбинтовывает ноги, покрытые страшными язвами. Алексей невозмутимо поливает кровавое месиво перекисью, мажет чем-то похожим на йод.
— Водочкой балуемся?
— Нет, уважаемый, водкой нет. Мы мусульмане... Если совсем честно сказать, наркотики немножко балуемся.
— Какие наркотики?
— Травка. У нас растет. Я из Агдама. У нас растет.
— А сколько стоит теперь в Москве травка? Коробок?
— Коробок — триста тысяч! Иногда угощают.
— А по профессии ты кто?
— Профессия у меня хорошая. Турецкие дубленки шью. Портной.
— Много зарабатываешь?
— Пятьсот тысяч. В день.
— А колешься, значит, опием? — Алексей спрашивает так, словно все это время речь только про опий и шла. — И сколько же у тебя доза?
— Восемь—девять кубиков четыре раза в день.
— Вот что! Слушай меня внимательно! Если будешь продолжать колоться, сгниешь.
— Я не хочу сгнить. Я брошу.
— Бросить ты, конечно, не сможешь, но сократи хотя бы до одной дозы в день.
Азербайджанец ошарашен. И как это так случилось ему проболтаться?
— Знаешь, уважаемый, мне тут брат привез фотографию. Я там такой красивый! Я семьдесят килограмм весил. А сейчас пятьдесят два.
— Вот любуйся почаще на эту свою фотографию и сокращай дозу. Иначе сгниешь.
Я смотрю, как спокойно Алексей выбрасывает в мусорное ведро использованные перчатки... Вот оно что! Не надо спасать всех, надо просто обработать раны тому, кто пришел к тебе. Не надо бороться с наркоманией, надо, чтобы азербайджанец из Агдама сократил дозу вчетверо, и тогда, может быть, у него сойдут язвы. Не надо рыдать о сломе общественных формаций, надо послать двадцать человек в Тулу, чтобы им сделали паспорта. Не надо, наконец, убиваться из-за судьбы бездомных.
Пока в нашем городе без границ идет война, надо в меру сил помогать друг другу.
Прощаемся без рукопожатий. Сердце мое, не плачь! Границ нет. Все люди братья. Мне грустно сообщать об этом мэру Лужкову, но за месяц скитаний никакой «социальной опеки» я не видел. Ее просто не существует в природе, как не существует «положительного сальдо», «роста валового продукта » и «трехпроцентной инфляции ». Кто нибудь когда-нибудь видел социальную опеку? Какого цвета у нее глаза? Постановление правительства Москвы должно называться так: «О людях, которым негде жить и нечего есть». Кстати, у доктора Щербачева глаза цвета неба, которое будет, когда в нашем городе без границ кончится война.
Когда кончится война, мы с доктором Щер-бачевым обнимемся. Доктор станет добрым старичком, который приходит к захворавшему ребенку, греет в ладони стетоскоп и говорит: «Дыши, малыш ». Скоро ли это будет? Будет ли?
— Знаете, — невозмутимо говорит Щербачев, глядя на небольшую бездомную очередь у дверей автобуса. — Вчера в одном из бомжей я узнал старого своего товарища, врача, с которым начинал работать на «скорой».
ВАЛЕРИЙ ПАНЮШКИН, фото СЕРГЕЙ ВОРОНИН
Журнал «Столица», номер 1 за 1997 год
рейтинг: 
  • Нравится
  • 36
Номер Столицы: 1997-01
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?