•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Игорь Виноградов: «Свои крест должен быть у каждого»

Игорь ВИНОГРАДОВ — критик, публицист, автор книг по проблемам теории и истории литературы, вице-президент русского ПЕН-центра. Родился в 1930 году. Принадлежит к плеяде «новомировцев» - «шестидесятников», работал в журнале вместе с А.Твардовским. Об уроках XX века с ним беседует наш корреспондент Александр НИКОЛАЕВ.
— Игорь Иванович, известна мысль Л.Толстого о том, что смена веков означает конец одного мировоззрения, одной веры, одного способа общения между людьми и начало другого мировоззрения, другой веры, другого способа общения. Как изменились эти категории в двадцатом столетии?
— В прошлом веке для цивилизованного мира главным было оптимистическое ожидание будущего, вера в непрерывность исторического прогресса, в возможность победы разума, справедливости, то есть в осуществление всех тех идеалов Просвещения, которые выработал век восемнадцатый. Этой уверенности способствовал бурный расцвет знаний, науки, секу-лярной духовной и материальной культуры, техники. Случавшиеся войны не нарушали эту веру, не омрачали общего настроения бодрости, ибо не вели к вселенским катаклизмам. А потому и воспринимались скорее как рецидивы прошлого, издержки поступательного движения человечества к благополучной эре существования. В этой атмосфере благодушия серьезной опасности не усматривалось и в социализме. В нем видели лишь одну из легальных форм разрешения социальных вопросов. Не случайно до конца века он не считался особо крамольной идеологией даже в пределах российского религиозно-монархического государства.


XX век — век трагических разочарований. Силы, которые производили впечатление сил, двигающих и почти гарантирующих прогресс, перешли в новое качество, выявив свои опасные деструктивные особенности. Что я имею в виду? Например, вырвавшуюся из-под контроля, не скованную никакими нравственными ограничениями науку, создавшую страшные средства уничтожения человека. Отдельные случаи нравственных прозрений среди ученых отнюдь не определяют их массовую психологию. Тысячи людей, гигантские коллективы продолжают делать свое дело, как бы завороженные погоней за самоценным научным знанием, либо не думая о своей исторической ответственности, либо считая, что эти проблемы касаются только политиков. Столь же бесконтрольны и силы экономического развития, которые должны были обеспечить гуманистическое процветание общества, но привели западный мир к торжеству псевдоценностей гедонистической потребительской психологии. А при неспособности нынешней цивилизации создать на всей Земле общество действительно всеобщего благоденствия современное человечество все резче раскалывается на неравные по своим жизненным условиям части, что неизбежно ведет к катаклизмам. Буржуазная демократия вроде бы устояла среди многих потрясений, продемонстрировав известную стабильность. Но разве не она же обнаружила и свою способность к перерождению в тоталитарные режимы, выявив скрытые в ней ловушки, благодаря которым возможно самое чудовищное манипулирование массовым сознанием и приход к власти самых бесчестных и безответственных правителей?
Наш век — время разочарования и еще в одной «вере» XIX столетия — в то, что нравственность общества рождается из его справедливого социального устройства и обеспечивается им. Стало очевидно, что она совсем не есть нечто производное от внешних условий, хотя в какой-то степени от них, конечно, и зависит. Нравственность — величина самостоятельная, имеющая собственные духовные корни. А потому она и является огромной самозначимой силой, способной оказывать на общество решающее воздействие, как позитивное, так и деструктивное...
Понимание этих проблем в прошлом веке было дано многим. Среди художников это, в первую очередь, Достоевский и Толстой. Они заложили основы духовной и художественной культуры нашего столетия. И хотя мы привыкли считать их творчество явлением исхода XIX века, правильнее рассматривать их все же как первых писателей века XX.
— Идея особого пути России. Как она трансформировалась за прошедшее столетие, есть ли у нее будущее?
— Когда эта идея была выдвинута, она имела под собой вполне реальную почву. Запад переживал период упрочения нынешнего секулярного общества. Естественно, возникал вопрос, может ли (и в каких формах) идти в этом направлении Россия. С отменой крепостного права она вступила на путь политических свобод, но осталась государством единого идеологического монотипа, государством религиозно-монархическим. И многие русские мыслители возлагали свои надежды именно на эту ее структуру, считая ее как бы противовесом надвигающейся стихии материалистической бездуховности. Конечно, все эти особенности России обладали определенными преимуществами и достоинствами. Но беда в том, что те силы и общественные слои, которым выпало направлять и определять ее развитие на этом особом ее пути, оказались совсем не на высоте исторических задач, стоявших перед страной. Центральную причину происшедшего в 1917 годуя вижу, прежде всего, в творческом бессилии самодержавия, в упрямой косности властей, в слабости личности самого Николая II, в непонимании им исторических перспектив России. Впрочем, из государственных деятелей, за исключением Столыпина и отчасти Витте, вряд ли кто видел тогда эту проблему во всей ее грозной содержательности. Хотя, конечно, нельзя снимать вину и с кучки заговорщиков, чьи лидеры явились к нам в пломбированном вагоне...
Не мне судить о роли Провидения и о Высших измерениях истории. Но земные измерения таковы, что оказалась неиспользованной та возможность развития, которую имела Россия: сохранение исторически сложившейся общественной моноструктуры, устойчивой и в то же время терпимой к инакомыслию, вольномыслию, даже атеизму.
И тем не менее в 17-м году мы встали-таки на особый путь. Правда, особый уже тем, что он был противоположен мировой цивилизации. И убедились сами, и убедили весь мир, что самый тяжкий путь от капитализма к капитализму лежит через социализм. В этом смысле нас можно считать первооткрывателями.
— Видимо, не только правители, но и народ оказался неготовым к стоявшим перед страной задачам. В этой связи ваше отношение к расхожему мнению, что русский народ вообще мало на что способен?
— Подобного рода разговоры не принимаю. Любой народ, как всякая огромная человеческая масса, всегда разнороден. Люди есть люди, и когда они оказываются в состоянии постоянного давления, унижения, голода и т.д., то начинают проявлять нелучшие свои качества и очень быстро люмпенизируются. Во всех отношениях. Посмотрите, как стали себя вести работники консульских отделов зарубежных посольств — выхоленные, сытые, всегда улыбавшиеся. Как они разговаривают, с каким выражением выдают визы!.. В чем дело? Да в том, что в ситуации, когда на тебя наседает неспокойная ожидающая толпа, не до вежливых улыбок. Бытие определяет форму поведения.
Возьмем проблему веры. Да, после Октября русский народ, бывший дл Достоевского Народом-Богоносцем, довольно быстро от церкви отказался. И не потребовалось особых усилий, чтобы, как говорил булгаковский Воланд, никто у нас в Бога уже не верил. Но поставьте в такие же условия католическую страну Италию, и лет через десять и там от религиозности почти ничего не останется.
Однако вера — это категория совсем не того уровня, критериями которой должно мерить какой-либо народ как этническое целое, судить о его талантливости, способностях и т.д. Большинство из нас привыкло думать о вере как о чем-то благостно-тепленьком: прийти в храм, помолиться, поплакать — это все могут. От такой поверхностной веры отказаться не так трудно. Но сущность христианства совсем в другом, она"весьма жесткая, отнюдь не умилительная и требует от человека умения приносить себя в жертву, постоянной готовности умереть на кресте во имя победы Добра. И свой крест должен быть у каждого. Не от особой любви к страданию Достоевский считал, что человек должен страдать, — это единственный путь к утверждению добра. Многие ли из нас готовы на такие жертвы, на этот страшный кровавый путь? Те же из русских людей, что верили по-настоящему, делами доказали, на что способен народ. Сколько уничтожено священников, сколько мучеников пошло за веру на страдания, даже на то, чтобы быть закопанными живыми! Чудовищные цифры! А катакомбная церковь? нет, русский народ оказал здесь наступающему коммунизму отчаянное сопротивление — лучшей и меньшей своей частью. Но ведь судьбу и лик народа всегда и везде определяет именно его активное меньшинство.
Ну а с точки зрения этнической одаренности наш народ за свою историю всегда давал массу самых выразительных примеров. Да и сейчас дает, пусть даже и в отрицательном смысле. Уже столкнулись мы и с русским хищничеством, и с вырвавшимся на простор варварством... Зрелище не из приятных, нравственная сторона более чем сомнительна, но уж на талантливость, изобретательность наших «рыцарей» первоначального накопления жаловаться не приходится, не так ли?
— Насколько вписываются в ход исторического развития России нынешние политические преобразования?
— Лет пять назад в одном из выступлений я сказал, разумеется, метафорически, что наилучшей формой власти на переходный период была бы просвещенная монархия. Но тогда же я и оговорил, что такое уже в принципе невозможно и мы обречены на демократию, со всеми неизбежными издержками и ошибками, которые она будет допускать в наших условиях. Увы, и сегодня не видно вокруг нас ни одной личности того уровня просвещенности, которая так необходима России. Одна надежда на то, что люди, сплотившиеся вокруг Ельцина, смогут коллективно заменить такого рода политическую фигуру. Но пока они сильно мечутся. В их позиции не чувствуется ни твердости, ни ясности понимания цели, ни культуры уважительного общения со своим народом. Так что если посмотреть на современную демократию, то особого восторга испытывать не приходится. К тому же удивительно быстро появилась в ней масса своих паразитов, нечисти, которая проникает во все щели и, как это и раньше делала партийно-государственная номенклатура, использует все возможности для набивания своей утробы. Через все это мы будем вынуждены пройти, прежде чем выкуется новая российская государственность. И парадокс в том, что возрождение России и осуществление тех высоких задач и идеалов, о которых думала «почвенническая» интеллигенция, сегодня если и возможно, то лишь именно на путях освоения демократии — гражданских демократических структур западного типа.
— Россия на пороге XXI века. Какие задачи на сей раз выдвигает перед ней История?
— Россия теряет свою функцию «старшего брата», вместе с этим русский народ — роль имперского народа, навязанную ему социалистической системой «дружбы народов». Сам по себе процесс положительный, но глубинный смысл его, а значит, и исторические перспективы осознаются недостаточно. Дело в том, что для менталитета русского народа характерно осознание себя как великого народа. Это в нас сидит, это в нас воспитано веками. Но это сознание издавна же связано было с ощущением нами себя как народа имперского, что в результате распадения империи и привело к тому, что постепенно русский народ лишался этого ощущения себя как великого народа. Ведь сейчас, с точки зрения духовной ситуации, положение русского народа просто катастрофическое. Это же страшно — сознавать, что все от тебя бегут, считают тебя виновником всех бед... Разумеется, народ не виновен, происходит определенная аберрация зрения по отношению к русским. Но не считаться с этим нельзя.
Я убежден, что перед нами стоит совершенно новая и огромная историческая задача, требующая нового качества нашего национального самосознания. Нам предстоит подумать о создании единой национальной общности — российской нации, но не в чисто этническом смысле, ибо в России живет множество народов, а в смысле национально-государственном, близком к американскому. Надо подумать о создании нового самостоятельного российского, государства, объединенного великой национальной идеей, ибо ни одно государство, ни одна нация, ни одна личность без своей великой идеи существовать не могут. Другое дело, что объединяющие идеи иногда бывают ложными: ложно-мессианскими, ложно-религиозными. Выдвинутая Достоевским идея русского народа как народа-собирателя, народа всеотзывчивого была своего рода романтизацией имперского положения русских. Все это ушло в прошлое. Наконец нам открылась реальная возможность испытать себя на собственном национальном пространстве — приняться за строительство неимперского российского государства — свободного, богатого и сильного, но не державным кулаком и ядерной кнопкой, а своим авторитетом, экономикой, духовной культурой. Понятно, что для всех нас, россиян, (прежде всего русских как ядра нации) настал час нового исторического испытания.
— Как при этом вы представляете себе миссию интеллигенции?
— В конце концов методом проб и ошибок, да еще с помощью Запада, с экономикой мы разберемся. А вот от того, во что будет превращаться сама живая душа народа, какое, если так можно выразиться, духовное вещество будет пульсировать в его социальных, политических, экономических сосудах, зависит судьба страны. Поэтому вновь резко повышается значение интеллигенции, всегда игравшей большую роль — часто культурно-просветительную, а порой и разрушительную. Теперь интеллигенция должна сыграть, наверное, основную — духовно-объединяющую роль.
Некий особый оттенок задачам российской интеллигенции придает распад Союза. Многие из национальных культур, чтобы возродиться, должны пойти путем полной самостоятельности, но не путем национально-культурного изоляционизма. Он губителен, любая культура рискует превратиться в провинциальную, если отказывается от той степени вселенскости, что уже сложилась в регионе ее существования. А тем пространством, через которое выходила в мир любая из национальных культур Союза, был русский язык, русская культура. Эту традицию так просто не сломаешь. Поэтому в значительной степени именно от поведения русской интеллигенции, от ее доброжелательности, бескорыстия во взаимоотношениях с другими культурами, от ее практической работы зависит не только сохранение ее собственных культурных взаимосвязей, но во многом и состояние самих этих культур. А значит — авторитет и достоинство и русской культуры.
Журнал Столица номер 4 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1997-04
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?