•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Елена Гессен. Интервью в жанре страданий

В прошлом году «Столица» опубликовала статьи А. Тимофеевского «Пи-си и ка-ка» (№ 29) и «Гетто» (№ 31—32), а также интервью с Т.Толстой (№ 33), вызвавшие неожиданно для нас большой интерес за рубежом. Один из откликов мы уже печатали (В.Блок, № 40), но они продолжают поступать. Публикуя сегодня некоторые из них, редакция завершает этим дискуссию.
Материалы об Америке в советской прессе нынче в чести. Пишут их люди самые разные: и профессиональные журналисты, и туристы, и эмигранты. Вот и Татьяна Толстая, проведя год в США, решила, приехав «на каникулы» в Москву, поделиться с читателями «Столицы» своими впечатлениями о житье-бытье в Америке. Из какового интервью не только советский читатель, но и я, прожившая как-никак десять лет в этой стране, узнала о ней много нового и интересного.
Вся, так сказать, «ответная» часть интервью исполнена в жанре страданий: плохо, скучно Толстой в Америке. Даже быт, как уверяет она изумленную журналистку, «ничуть не легче, чем у нас». Рассказывая о «свинцовых мерзостях» американской жизни, Толстая поминает и купоны на продукты, которые она, бедняжка, вырезает, чтобы сэкономить, при этом «ненавидя себя за меркантильность». «Это издержки совкового воспитания или американцы такие же?» — спрашивает корреспондентка «Ненависть к себе при этом — наша издержка, — отвечает Толстая. — Американцы эти купоны обожают. Целыми днями сидят и режут, режут, режут...» Непонятно, когда же эти самые американцы, так занятые резкой купонов, успевают работать? Да, действительно, в последнее время в супермаркетах все больше народу предъявляет кассирам купоны, по которым цена товара снижается на сумму от 30 центов до доллара Не знаю, правда ловят ли они при этом «дикий кайф», как утверждает крупный знаток американской души Т.Толстая, но знаю, что страна сейчас переживает глубокий экономический спад и тысячи становятся безработными. В нашем штате Массачусетс, например, особенно пострадавшем от стагнации, в некоторых прежде вполне состоятельных городках устроены бесплатные распределители продуктов, где те, кто потерял работу, получают консервы и бакалейные товары, пожертвованные местными бизнесменами и теми, у кого эта самая работа пока еще есть. Такова реальность. И лягать американцев за желание в таких обстоятельствах сэкономить, право же, как-то странно.


...Но, как известно, не хлебом единым — и вот уже разговор переносится в иные сферы. Вопрос корреспондентки: «Неужели и работа не приносит никакого удовлетворения?» — вызывает очередную бурю негативных эмоций: американские студенты, по мнению Толстой, «наивны, простодушны, невежественны, необразованны. И равнодушны». Ученье их не интересует: «Если у меня из тридцати студентов один или два действительно хотят учиться, а не валять дурака — это счастье».
Мой опыт — годы преподавания в здешних университетах — свидетельствует ровно об обратном: меня всегда поражала в американских студентах их готовность познавать и желание учиться.
Что до равнодушия американских студентов, на котором так настаивает Толстая, то неужели равнодушие заставляет их без конца устраивать демонстрации — не счесть поводов и причин: от войны в Афганистане до апартеида в ЮАР, от полной свободы абортов до запрещения таковых, от прав сексуальных меньшинств до борьбы Литвы за независимость? И неужто равнодушие заставляет их участвовать в различнейших добровольных организациях, отправляться с корпусом Мира в неуютные и голодные страны, где нужны их помощь и их руки.
Уже несколько лет подряд я преподаю в Норвичской летней школе в соседнем штате Вермонт. Каких только там не встретишь типов! Вот спускается с горки странного вида человек, никогда не снимающий кепки—еготаки называют «Шапка», — фермер из Канзаса в тридцать с лишним лет прочитавший Достоевского и обалдевший от него настолько, что тут же взялся за изучение русского и читает теперь только русскую классику: под мышкой у него вечно зажат толстый том. Монахиня, которая приезжает сюда уже третий год; журналист, написавший про себя во вступительном сочинении — «Я уже старик, мне 47 лет»; математик, чью работу в Пастернаковском семинаре превозносит до небес скупой на похвалы профессор; семидесятилетняя старушка каждый день тратящая полтора часа на дорогу в Бостонский университет, чтобы прослушать курс «Современная советская пресса»... Что тянет всех этих людей к русскому языку? Просто — интересно. А курс в летней школе стоит, между прочим, ни много ни мало — три тысячи.
Толстая называет себя наблюдателем («Я по природе — наблюдатель. Наблюдать страшно интересно!»). Но коли так — как же она не заметила доброты и широты Америки?
Справедливости ради следует заметить, что Татьяна Толстая строга и безжалостна не только к американцам, но и к своим соотечественникам — как нынешним, так и бывшим. У эмигрантов, уверяет она «запуганный вид»: «Они все равно не вписываются в американский образ жизни. Не умеют быстро работать — ходят, о чем-то мечтают, думают...» Не знаю, где нашла Толстая таких эмигрантов. По статистике, доход среднего представителя нашей эмиграции выше дохода среднего работающего американца. Наша эмиграция известна талантливыми изобретателями, прекрасными учеными и инженерами, среди нас — несколько лауреатов американской Премии гениев. Неужели это у них «запуганный вид»? Может, впрочем, Толстая общалась с людьми, только что приехавшими и еще не нашедшими работу: тут, конечно, растеряешься...
Вот эпизод, ставший как бы прелюдией к нашей эмиграции: в Риме, посреди памятного всем эмигрантам Круглого рынка, с нашим шестилетним сыном случилась истерика. Словно какая-то неведомая сила швыряла его от лотка к лотку с воплями: «Купи это! И это! И это!» Хохочущие продавцы совали ему бананы, а мы, поспешно набивая по его указаниям сумки, не знали, плакать нам или смеяться.
Мы не могли еще знать тогда, что это беспорядочное кружение фигурки в клетчатом пальтишке — не просто шок ребенка, попавшего в волшебную страну изобилия, но парадигма состояния любого начинающего эмигранта. Мы не угадывали еще, что с такой же нешуточной силой обрушатся на нас невнятные звуки, нерасшифрованные запахи, неосязаемые касания — весь чувственный и вещный мир чужой жизни, который надо было претворить в собственную жизнь. Пуповина перерезана, и
не к чему прилепиться душой — чувство, знакомое, верно, каждому эмигранту.
Но идут недели, месяцы, проходит год, ты осваиваешь этот мир, и он наконец сжимается до таких размеров, что ты можешь уместить его у себя в душе. Тогда начинается новое наваждение: с регулярностью лихорадки налетает сон с одним и тем же сюжетом. Ты попадаешь в Москву неведомо как (до перестройки ведь еще было далеко, и мы уезжали навсегда) и чувствуешь, какое это счастье — быть с близкими, и бродишь по улицам своего детства, и сидишь на бульваре, где назначались первые свидания... И вдруг тебя пронзает страшное чувство: я же не могу вернуться домой! И начинается отчаянная борьба со сном, из которого надо выбраться, вырваться, чтобы оказаться — дома.
Как чужбина становится домом? Не знаю. Таинственный и непонятный процесс. Но постепенно улицы чужого города обрастают собственными воспоминаниями, и ты перестаешь бродить по ним неприкаянной тенью, ты равноправный путник, такой же, как все остальные. «Абсолютная бездомность невыносима, — пишет польский философ Лешек Колаковский, живущий в Лондоне, — она означала бы отказ от человеческого существования». Мы строим свой дом на чужбине — и возвращаемся домой из Парижа и Лондона, из Амстердама и Иерусалима. И даже из невероятной, непредугаданной поездки в Москву мы вернулись — домой. Поразительный дуализм эмигрантского сознания! Путаница в местоимениях: мы, они, наше, ваше -г- кто же мы в конце концов? Мы — люди, построившие свой дом на американской земле и обретшие его здесь.
...Я пишу эти заметки в канун самого американского праздника: Дня благодарения, праздника пилигримов, отметивших год своего приезда на землю обетованную и свою победу над тяготами первой эмиграции. Вот уже одиннадцатый раз встречаю я этот праздник на американской земле. И я, кому уроки советского патриотизма внушили стойкую неприязнь к самому этому понятию, говорю спасибо миру, который мы выбрали и освоили и который был добр к нам. Миру — со всеми его несовершенствами, сложностями, непонятностями, — ставшему моим. Хотя где-то там, за далью непогоды, осталась и по-прежнему маячит «заветная страна». И от этого никуда не уйти, не деться, и не стоит даже пытаться.
Владимир МАТЛИН

НАШИМ от «НАШИХ»

Нет-нет, я не собираюсь уличать г-на Тимофеевского в неточностях и незнании американских реалий. Как раз наоборот, я хочу сделать ему комплимент: он очень хорошо разобрался в сложных вещах, как, например, движение за «политическую правильность» или перипетии получения статуса постоянного жителя и т.п. Особенно я признателен ему, что он порицает крайне нетерпимый тон, который то и дело прорывается в эмигрантской русскоязычной прессе, когда речь идет о разных шумных расовых и половых меньшинствах. Действительно, нехорошо.
Но вот что меня покоробило, честно говоря, так это тон, которым автор говорит о нас, эмигрантах. Называет он нас «наши» в кавычках... Конечно, ничего страшного, раньше бывало и не так обзывали нас советские журналисты. Воздадим должное гласности, перестройке и свободной либеральной прессе: «наши» — это ведь не «предатели», не «сионистское отребье», не «ползучая контрреволюция»...
Ничего нет проще, чем смеяться над обитателями Брайтон-Бич — как говорится, находка для остряка. Публика здесь осела, как верно заметил г-н Ти-мофеевский, из южных провинциальных городов, и к тому же — не самая интеллигентная, скажем так. Они и там, в своем родном Замуханске, до эмиграции не очень изящно изъяснялись по-русски, а теперь, нахватавшись всех этих «кэшов», «траков», «хайвеев» и «иншуренсов», и вовсе сделались ходячим анекдотом. Но ведь, извините, и в русских городах нынче можно услышать такое... ой, не Тютчев...
Что же до брайтонских обитателей — да, они любят рестораны, да, они одеваются, с нашей точки зрения, безвкусно, и нет, не живут в обстановке напряженного поиска путей духовного возрождения России. И на эту тему в свое время, лет десять назад, уже досыта «погуляли» наши местные насмешники, те же Вайль и Генис.
Г-н Тимофеевский, будучи человеком интеллигентным, признает, судя по его текстам, лишь одну причину эмиграции: поиск творческой свободы. А поскольку, замечает он, «писать сейчас можно как угодно и о ком угодно», то и ехать не за чем, если только не за колбасой и салатом «Оливье»...
И далее автор обращается напрямую к соотечественникам, увещевая их не уезжать из страны «просто так», вслед за другими, а сто раз подумать прежде, потому что «столько приключений, сколько здесь (в России), вы ни за что в Америке не найдете. Зато найдете там множество проблем...».
Верно, г-н Тимофеевский, и я так считаю, и даже рассказ про это напечатал в «Столице», называется «Догвуд», прочтите, если не верите. Но все дело в том, что жители Брайтон-Бич под этот случай не подходят. Они ехали не за салатом «Оливье» и даже не за приключениями, а от... Как бы вам это объяснить?
Попробую начать с вопроса: били ли вас в школе? Не за ябедничество, не за жадность, не за подлизывание, а просто потому, что вы не такой, как другие? У вас не так звучит имя, у вас не такого цвета глаза и волосы, не такой нос (ох, этот нос, будь он проклят!), не такие родители...
Начинается это в школе, а потом преследует вас всю жизнь. Особенно там, в южных городах, где жили обитатели Брайтона до того, как стали обитателями Брайтона. Ну, во взрослом виде уже не то, что совсем не бьют, а скажем, бьют не так часто, как в школе. Но когда ты входишь, допустим, в трамвай и ловишь на себе ненавидящие взгляды... Да и школа не уходит из твоей жизни: сын начинает учиться, и каждый день приходит домой битый, и спрашивает тебя: за что? А директор школы смотрит на тебя, как на рвотное, и тонко намекает на злодеяния сионизма и на то, что вот и Фанни Каплан была из ваших... А каково это — на вопрос инспектора отдела кадров ответить «Лифшиц» или «Рабинович»?
Нужно ли удивляться, что на Брай-, тон-Бич, где есть и безработица, и организованная преступность, и уличные грабежи, бывшие жители южных городов все же чувствуют себя лучше, чем на родине, — в большей безопасности, должно быть. Во всяком случае, возвращаться не хотят.
Г-н Тимофеевский, вы так тонко разобрались в психологии борцов за «политическую правильность» из американского среднего класса (это я искренне, без подначки), почему бы вам не попытаться понять своих бывших соотечественников? Этих самых «наших»... Тем более, что они-то вас считают своим без кавычек — улавливаете разницу?
И вот самое главное — как раз об этой разнице. Помню в свое время, когда эмиграция только набирала размах, как меня раздражали эти бескультурные люди, которые ничего не понимали, всего боялись, не говорили толком ни на одном языке, а были озабочены только одним — как бы устроиться получше. Но еще больше их паршивого акцента меня бесила их манера называть ту страну, откуда они еле унесли ноги, своей, атех людей, которые там остались, — нашими. К моему ужасу, они продолжали интересоваться делами той страны, бегали | на все советские фильмы, доставали изданные там книги и газеты, в которых, кстати сказать, их продолжали называть «сионистским отребьем». Что же это, думал я, за народ, лишенный элементарного чувства достоинства? Что это за моральные уроды, которые не отличают мочу от божьей росы?
Так я думал тогда. Атеперь я так не думаю: прошло почти двадцать лет, как я уехал из той страны, и за это время я изменился. Меня больше не раздражает их интерес к той стране, а когда они называют нашими ее людей, я вижу в этом не моральное уродство, а скорее моральное достоинство: широту, мудрую незлобивость, умение забывать зло. Может быть, именно глядя на них, я кое-что понял. Например, что значит для человека та среда, в которой он жил с рождения, та культура, тот язык...
Прошу понять меня правильно. За почти двадцать лет эмиграции я ни минуты не сомневался в верности своего решения, и все же возьму на себя смелость утверждать: человек должен жить там, где родился. Это нормально, а эмиграция — состояние чрезвычайное, ненормальное. И если люди решаются на него, значит, что-то очень ненормальное происходит в их стране. В этом их беда, а не вина.
Во всяком случае, не стоит над ними презрительно посмеиваться...
Джейми ГАМБРЕЛЛ

Еще несколько слов об американских «пи-си»

Закрывать бреши перевода культуры с одного языка на другой всегда непросто: одни и те же слова значат отнюдь не одно и то же в Москве и Нью-Йорке. Трудная работа — объяснять, что стоит за социальными движениями и политическими идеями в чужой стране. Как американке, говорящей по-русски и общающейся с либеральной интеллигенцией по обе стороны океана, мне за последние 10—15 лет часто приходилось сталкиваться с этой проблемой. В предперестроечные годы русские либералы со слишком, большой готовностью отождествляли себя с американскими консерваторами, а американские левые часто с порога отвергали анализ советского общества, предлагавшийся диссидентами. Теперь времена изменились, и мне кажется, что российские и американские либеральные интеллигенты могут наконец увидеть, как много общего их связывает.
Недавно опубликованные в «Столице» полемические статьи на тему «политической корректности» заставляют меня еще раз обратиться к этой «высокой болезни».
В крайностях «пи-си» есть многое, над чем можно посмеяться. В своих худших проявлениях механические требования всеобщего равенства немногим отличаются от советскрй «уравниловки». Когда требования «пи-си» вырываются из американского культурного контекста и переносятся в обстановку здешнего экономического кризиса, Америка выглядит страной самодовольных лицемерных идиотов или психически больных политических эксцентриков, которым нечем больше заняться, кроме обсуждения переработки пластиковых пакетов. Такой подход не много прибавляет к пониманию тех сил, которые двигают американское общество.
«Пи-си» — отнюдь не движение и не определенная группа или класс людей, это лишь некая система политических и социальных взглядов, которые чаще всего основываются на серьезных нравственных убеждениях, лишь изредка, и вправду, переходят в смешные причуды. Больше всего о политической корректности спорят на кампусах в университетах и колледжах, где подобные дискуссии являются по сути частью программы обучения. Самые убежденные сторонники «пи-си» принадлежат к высшим слоям среднего класса (а не к среднему классу, как пишет Тимофеевский), это хорошо образованные люди и культурные, интересующиеся политикой представители так называемых меньшинств.
Замечу еще, что отнюдь не все «пи-си», как показалось Тимофеевскому, «поддерживали Ирак». На самом деле это было ничтожно малое число американцев. Зато многие, придерживающиеся совершенно различных политических взглядов (от марксистов до ультраконсерваторов, от непоколебимых сторонников Израиля до антисемитов), справедливо интересовались мотивами и прогнозируемыми последствиями военных действий. Другие, как я сама, к примеру, колебались, обеспокоенные шовинистической пропагандой, которая буквально затопила страну, как только Буш решил послать войска в Залив.
Важно понять, что многие из принципов «пи-си» — равная занятость, одинаковые права для всех — по сути часть американских законов, которые хотя бы в теории должны проводиться в жизнь Министерством юстиции и другими официальными организациями. В каком-то смысле истоки сегодняшней политической корректности — в социальных беспорядках и движении за права человека в 60-х годах. Протесты чернокожих и других национальных меньшинств, требовавших принять законы против дискриминации, развитие женского движения и борьба против войны во Вьетнаме в соединении с прогрессивной внутренней политикой президента Джонсона и либеральным Верховным судом сильно изменили американское общество. Поражение во Вьетнаме больно ударило по национальному эгоизму. На внутреннем фронте члены общества, лишенные многих прав (меньшинства, которых сейчас защищают «пи-си»), страдавшие от узаконенной дискриминации десятилетиями, если не веками, требовали, чтобы права человека, гарантированные американской Конституцией, распространялись на всех американцев. Страна с 50—60-х годов сильно изменилась, но труднее всего изменить не законы, а сознание людей. К сожалению, в 80-е годы наблюдался некоторый откат от завоеваний демократии, большую силу набрали консервативные деятели, разнообразные евангелические общины, которым удалось даже провести в некоторых штатах законы, ущемляющие права человека. Словом, «пи-си» — реакция на действия консервативной части общества, которая стремится ограничить равенство женщин, эмигрантов или, например, заключенных в тюрьмах.
С другой стороны, мы, так же как и вы, переживаем конец имперской эпохи, когда Америка была, так сказать, полицейским свободного мира. Очень сильно меняется национальный состав страны. Так называемые меньшинства начинают играть все большую роль. Возникает вопрос, что такое Америка, что такое американская культура? До сих пор считалось, что это культура Новой Англии и европейских народов Америки. Так же как в СССР, главным достоянием советского народа объявлялись Пушкин, Лермонтов, Достоевский — русские классики. Сейчас в распавшемся Союзе идет естественный процесс национального самоопределения, когда народы бывших республик ратуют только за свою национальную литературу, превозносят своих классиков и иногда доходят до абсурда, полностью отрицая навязывавшиеся долгие годы русский язык и литературу. У нас тоже бывают перегибы, которые заметил АТимофеевский: я, например, совершенно не согласна с тем, что не надо учить white dead classics — «белых мертвых классиков», но зато мне ясно, что надо включить в программы африканскую историю или азиатское искусство. Ведь есть много людей, которым это интересно, тех, чьи корни находятся в этих культурах.
Конечно, крайности всегда смешны, поэтому «пи-си» и становятся мишенью средств массовой информации. Но в издевке по отношению ктем, кто считает себя politically correct, ощущается неуверенность американского общества в себе и в своем будущем. Появились другие американцы — вернее, они всегда были, но с ними не считались,,— чья Америка тоже имеет право на существование.

ПОСЛЕСЛОВИЕ РЕДАКЦИИ
«Нет-нет, я не собираюсь уличать г-на Тимофеевского в неточностях и незнании американских реалий, как раз наоборот, я хочу сделать ему комплимент: он очень хорошо разобрался в сложных вещах, как, например, движение за «политическую правильность», — пишет русский эмигрант В.Матлин. Американка Джейми Гамбрелл, эту политическую правильность исповедующая, придерживается противоположной точки зрения, считая, что как раз в «пи-си» автор не разобрался: «Тимофеевский отлично воспроизводит поверхностные и стереотипные представления, ассоциирующиеся с «пи-си», но, к сожалению, он даже не делает попытки проанализировать, какие социальные реалии они отражают».
Комплимент, сделанный оппоненту, для г-на Матлина трамплин, на который он взбирается, чтобы лучше прыгнуть и защитить «наших» с Брайтон-Бич, обиженных «советским журналистом». Г-же Гамбрелл взбираться никуда не надо, «наши» ее занимают чрезвычайно мало, она отстаивает своих, «политически правильных».
Правы оба.
Можно, конечно, заметить г-ну Матлину, что А.Тимофеевский нападает не столько на безответных «наших» с Брайтон-Бич, сколько на интеллектуальных манхэттенских русских, которые, будучи во многом такими же, как и жители бруклинской окраины, всеми силами от нее открещиваются.
Точно так же можно заметить г-же Гамбрелл, что она, право, напрасно обиделась на статью о «политической правильности». В отличие от других публикаций в советской прессе А.Тимофеевский, несмотря на всю иронию, спел гимн «пи-си». Смысл его выступления с дидактической назойливостью выражен в финале, где прямо сказано, что эти «пи-си» — может быть, смешные и нелепые — самый верный показатель демократии и самый надежный ее гарант. Чего уж больше?
Но г-жа Гамбрелл и г-н Матлин в данном случае, похоже, не интересуются идеями и не отстаивают их. Они отстаивают нечто большее, чем идеи, — свой выбор. Одна — на политическую позицию («пи-си»), другой — на позицию, скажем так, геополитическую (эмиграция).
И опять-таки оба правы. Не спорить же с чужим выбором?
Безусловно, права и Елена Гессен, хотя ее правота высказывается — увы! — более агрессивно. Агрессия, впрочем, компенсирована обилием положительных эмоций: в статье г-жи Гессен Америка предстает прекрасной, как на лубочной картинке. Картинка эта словно списана с туристического путеводителя, бесцветный язык которого наполнен здесь образностью глубокого личного чувства. И как ему не быть? Это Т.Толстая — Фигаро тут, Фигаро там — может позволить такую роскошь, как острота холодного наблюдения и язвительность здравого смысла. А г-жа Гессен сделала выбор. Она ведь не Т.Толстую оспаривает, она себя хочет уговорить. Очень бы хотелось верить в идиллию, описанную г-жой Гессен, но верится с трудом. Мешает страсть, которой дышит ее текст. Если все в самом деле так, как она утверждает, зачем же нервничать? Зачем спорить с «бабой вздорной»? Пожми плечами и отвернись равнодушно.
Уделив неожиданно большое внимание периферийной для журнала «американской» теме, мы расстаемся с ней не без чувства горечи: ни одна «советская» не вызвала у читателя столь же сильного желания броситься на амбразуру. Доживем ли до того времени, когда нам будет что отстаивать, а американская Т.Толстая или эмигрантский А.Тимофеевский заденут наш выбор и «советские журналисты», отложив другие насущные дела, кинутся строчить ответ, с чувством оспаривая, доказывая, восклицая? Неясно только, стоит ли об этом мечтать.
Журнал Столица номер 3 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1992-03
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?