•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

«Бумажная архитектура» как ее нет

Первое впечатление: очень красиво. На листах формата А1 (594 х 840 мм) — сложные, многофигурные композиции, где элементы архитектурного проекта (планы, фасады, разрезы, раскадровки) тщательностью исполнения соперничают с самой изощренной графикой. Позже глаз начинает различать индивидуальные концепции и манеры — будь то «британский», напоминающий о тюдоровской готике, колорит монументальных образов или неоклассицистские экспозиции на брегах акварельной реки, кокетливые руины античных сооружений или лубочно-нарядные теремки, судорожное месиво линий, плоскостей и объемов в ультрасовременном мегаполисе или призрачная куртуазная идиллия с белым замком и небесным прудом... Впрочем, еще чуть позже становится ясно, что глазу не под силу разглядеть этот причудливый «вертоград» хоть мало-мальски подробно, и остается лишь вернуться к первому впечатлению: очень красиво, здорово нарисовано, фантастично и стильно.
Работы, составившие коллекцию «бумажной архитектуры» (далее — БА), создавались в основном в 1981—1988 годах для зарубежных (преимущественно японских) конкурсов концептуальных, т.е. принципиально не рассчитанных на реализацию, проектов. Более 50 призов на конкурсах, множество публикаций и выставок — от крошечной московской в 1984 году в редакции журнала «Юность» до перманентного зарубежного турне с 1988 года (Хельсинки, Стокгольм, Амстердам, Париж, Милан, Лондон, Франкфурт-на-Майне, Антверпен, Цюрих...) — судьба коллекции, вернувшейся недавно в Москву, весьма характерна для в прошлом нонконформистских направлений отечественного искусства: из родных подвалов и чердаков начинают они экспансию на Запад с тем, чтобы по прошествии времени быть импортированными обратно к пенатам.
В июне—июле москвичи смогут, наконец, увидеть коллекцию в Архитектурном институте, а пока я разговариваю с одним из лидеров направления, Юрием АВВАКУМОВЫМ, сидя в его мастерской — живописном подвале хрущевской шестиэтажки, всегдашнем отечественном типе «клозери де лиля» в симбиозе с монпарнасской мансардой...


ИЗ БЕСЕД
— Юра, как, по-вашему, было ли связано появление БА с тем, что молодые архитекторы не могли здесь по-настоящему реализовать себя? Насколько БА соотносилась с мировым процессом архитектурного развития?
— Надо сказать, что бумажная архитектура (ее еще можно назвать «визионерской») существовала так или иначе всегда. Тут можно вспомнить и Дж.Б.Пиранези, итальянского гравера XVIII века, с его фантазиями на архитектурные темы, и француза К.Н.Леду с проектом «идеального города Шо», и, далее, итальянских футуристов, Татлина с проектом памятника Третьему Интернационалу... То есть существовал такой жанр «архитектурных мечтаний» — наряду со всеми остальными жанрами, разумеется. А само словосочетание появилось, видимо, в 20-е годы, во времена полемик конструктивистов и рационалистов с неоклассицистами, только оно стало использоваться не для обозначения жанра, а как полемический прием, своего рода кличка, которой награждали противника, чтобы подчеркнуть утопизм или, наоборот, старомодность его проектов. Потом, когда при официальной поддержке победил неоклассицизм, а все прочие направления оказались вне архитектуры, кличка приобрела уже угрожающий оттенок...
— Что-то вроде «абстракционист» у художников — «диссидент» от искусства?
— Да, да. Даже когда мы учились в МАРХИ, нам случалось слышать: что это вы тут рисуете? БА? В институте, правда, подобное обвинение не было таким уж страшным — все-таки это был еще детский сад. А вот по окончании начиналась жизнь. И когда на рубеже 70—80-х годов мы узнали о конкурсах БА и выяснилось, что можно реализовать себя в таком маргинальном жанре и не зависеть от того, что вокруг, — это было, конечно, очень важно. Ведь, во-первых, участвуя в конкурсах, можно
было лишаться комплексов советского архитектора, который работает только здесь и больше нигде и ничем не знаменит, и унижение состояло еще в том, что вся слава советской архитектуры осталась в 20-х годах и к тому же находилась под запретом. Во-вторых, несмотря на всю лотерейность конкурсов, основной костяк их участников — человек 20 — умудрился превратить этот заработок в регулярный: конкурсы были часты, два-три в год, а размеры премии по тем временам значительны — можно было купить, например, магнитофон. Так что БА впервые в истории стала не только некоей ссылкой для людей с нетрадиционным мышлением, но и профессией. В кругах молодых архитекторов возник даже определенный ажиотаж: в самые активные времена в конкурсах регулярно участвовало человек двести. Правда, постоянно ходили слухи, что вот-вот все это прикроют, вот в следующий раз — уж точно... но как-то все держалось.)
— А как художники относились и относятся к тому, что у них появился такой «конкурент» из смежной области в работе над плоскостью?
— Вообще представители других «свободных профессий» нами куда больше интересовались, чем архитекторы, которые только сейчас, когда все уже в прежнем виде кончилось, обратили внимание на БА. Помню, году в 84-м меня пригласили прочитать в Доме художника лекцию о БА, и художники отчаянно завидовали, что у архитекторов такая замечательная жизнь: зарубежные конкурсы, куда можно отсылать работы через Союз архитекторов (через Союз художников, по-моему, до сих пор нельзя).
— Кстати, о конкурсах. Почему Запад так хорошо принял БА? Все-таки разрабатываемые ею концепции не были там чем-то абсолютно новым, и она, наверное, не могла избежать обычных упреков «неофициальной» советской культуре в повторении пройденного Западом...
— Видите ли, от советской архитектуры никто ничего подобного не ожидал. СССР... Румыния... — это для западного архитектора было одно и то же, причем одинаково неизвестное. Так что в какой-то момент БА превратилась чуть ли не в агитвагон, а мы — в послов доброй воли, которые, читая в тамошних университетах лекции, рекламировали советскую архитектуру. Которой как не было, так и нет, между прочим.
— То есть существовало всегдашнее удивление и умиление Запада Россией: медведи по улицам ходят, а поди ж ты — по линейке умеют чертить...
— Да, отчасти. А потом, всех вот еще что удивляло: там, допустим, деконструктивисты с постмодернистами борются и на одной выставке ни за что не окажутся, а здесь абсолютно и даже подчеркнуто разные стилевые установки преспокойно -' уживаются рядом.
— Значит, БА если и не создала новый текст, то «контекст» был, во всяком случае, неожиданный.
— Да, да. И потом все-таки это делалось очень молодыми людьми, которые эксплуатировали такие романтические сказочные сюжеты...
КАК ОНА ЕСТЬ
БА любят именовать «ностальгией по культуре» (так даже называлась выставка в 1988 году в Лондоне). Это при том, что она выросла из конкурсов, одни названия которых указывали на футурологический («визионерский») характер предполагаемых проектов («Стиль 2001 года», «Жилище завтрашнего дня»), а сама суть этих принципиально нереализуемых проектов должна была, по идее, быть утопичной. Не знаю, из каких соображений, кроме удивления, западные жюри соглашались считать проекты «бумажников» соответствующими правилам игры и присуждали им премии: мне кажется, что здесь имело место качественное различие восприятий, которое пока не преодолимо. По-моему, БА не утопична (даже если понимать утопию по-постмодернистски: как разоблачившую свои экспансионистские потенции и ставшую безвредным объектом артистических манипуляций), а «трансутопична», т.е. балансирует где-то между концептуальной архитектурой, которая утопична по определению, и советской архитектурой, которая утопична, потому что ее нет и она, следовательно, должна быть в реальности чем-то замещена. У нас утопия всегда «где-то» — если не в «завтра» (обязательно будет) то во «вчера» (несомненно было), а искусство занимает ту промежуточную позицию, которую в «нормальной» ситуации занимает собственно жизнь. БА здесь не исключение. Ее «ностальгия по культуре» — знак того, что с прошлой культурой у БА есть свои серьезные счеты — и это старается пролонгировать реликтовую «традицию», будто это самая что ни есть животрепещущая современность. Вглядываясь в БА теперь, во времена бурного «российского ренессанса», можно увидеть, что БА бессознательно выявляет особенность каждой здешней революции, включая и последнюю. Она, революция, есть вовсе не скачок в будущее, а, напротив, «откат» (в соответствии, между прочим, с этимологией понятия, о которой напомнил в свое время философ Б.Гройс) — возвращение на однажды оставленные позиции, первобытно-архитипические, доклассовые (как в 1917 году) или конкретно-исторические, как теперь. Словом, ностальгируя по любой культуре, кроме нынешней, БА утверждает, что жить (ведь это архитектура) можно где угодно, лишь бы это было некое «культурное» (то есть отмершее) пространство. Во «Сне вождя» (работа М.Филиппова, представляющая громадный, нежных тонов фантом проекта Дворца Советов), в «Самовозводящемся колумбарии» (мрачная шутка Ю.Аввакумова, сопрягающая Освенцим с Манхэтте-ном), в «Пряничном доме» (Н.Бронзова предлагает подробный рецепт выпечки-постройки, где в конце жильцам .предписывается дом съесть), на «Корабле дураков» (пиршественный стол в работе А.Бродского—И.Уткина уплывает в дымящийся трубами город, осененный эпиграфом из пушкинского «Пира во время чумы»)... Жилища могут быть празднично яркие и погребально суровые, могут эксплуатировать сюжеты романтические, реалистические и модернистские — главное, что все это, по существу, связано с далеким прошлым, когда еще была культура, и жить можно только там, а не в настоящем, которое неудобоваримо, и не в будущем, которое просто проблематично. Жить можно в БА. Иной, как говорится, не дано.
ИЗ БЕСЕД
— В Киеве есть дом архитектора Городецкого. Он украшен безумным количеством разнообразных экзотических животных. Это, значит, Городецкий съездил в Америку, поохотился там, вернулся и под впечатлением увиденного сделал такой дом. А плюс к тому женат он был на дочке какого-то торговца цементом, что ли, и поэтому животные из цемента... ну, в общем, целая история, да? Или вот здесь, на Остоженке, дом некоего купца, которого вылечили от белой горячки, и он велел архитектору все сюжеты, привидевшиеся ему во время горячки, отразить на доме. Так что там и рюмка перевернутая, и повешенный... опять, значит, история. Сколько угодно таких зданий. Только все они почему-то построены до 1917 года. А какие истории могло бы рассказывать, например, здание МГУ, если его научить говорить? Сколько стройматериалов было украдено? Сколько заключенных работало на строительстве? Какие комиссии приезжали на черных «Волгах»? Так что БА — это, конечно, компенсация: мечта о зданиях, которые могут рассказывать истории.
— Юра, а в проективных идеях БА заложено все-таки какое-то содержание, поддающееся практической реализации? Или это чистая «мечта»?
— На самом деле, в БА нет ничего абсолютно выдуманного. Как наряду с массовой модой есть мода «от кутюр», так же наряду с практической архитектурой есть концептуальная. Когда же она начинает решать те или иные задачи, в широкой практике они, может быть, даже еще не поставлены. Но со временем они неизбежно становятся делом миллионов людей — как получилось, скажем, с экологическими проблемами. БА — часть культуры. Если культуру саму рассматривать как некое строение, дом, то БА будет занимать, например, мансарду, чердак... В принципе можно обойтись и без чердака — плоскую крышу сделать, но... На самом деле, не только без чердака, но и без какого-нибудь лепного карниза останется недосказанность. Ясно, что обычное строительство может прожить вообще без идей — нужно просто нормально строить. Только жизнь не становится от этого богаче.
КАК ЕЕ НЕТ
БА (далее — «бумажная архитектура») больше нет. Если коллекцию не удастся продать оптом в хорошие руки, то после выставки авторы разберут свои работы и их, авторов, личные воспоминания, в отличие от наших, смогут подкрепляться регулярным созерцанием плодов тревожной творческой юности. Теперь ведь все изменилось. Самые удачливые экс-«бумажники» — их, конечно, немного — работают на Западе, переходя от игр в архитектуру к практике, благо там есть из чего и для кого строить. Кое-кто осваивает здешнюю почву. А некоторые, как бы застряв на забавах молодости, переходят в разряд «чистых» художников — делают разнообразные объекты, инсталляции, концептуальные скульптуры, графику. Среди них и Ю.Аввакумов: с двумя соавторами, С.Подъемщиковым и Н.Аввакумовым, он организовал студию «Агитарх» и изготовляет изящные и забавные металлические конструкции, прихотливо сопрягая в них образы любимой им конструктивистской пространственной утопии с идеологическими приметами последних взбалмошных лет. Выставку под симптоматичным названием «Назад в будущее, вперед в прошлое» «Агитарх» проводит теперь ни больше ни меньше как в петербургском Русском музее совместно с М.Филипповым и Н.Бронзовой, работы которых вдохновлены безукоризненными пропорциями неоклассицизма и фольклорными мотивами. Одни другим на этой выставке, как вы догадались, не мешают, напротив: в тоске по культуре
соединительный союз всегда торжествует над противительным — дизъюнкция не свойственна логике истинного «собирателя камней». О, «ностальгия, душа революции», как сказал один архитектор-постмодернист, вряд ли подозревая, как он прав в нашем случае.
Когда-то в начале 70-х художники Комар и Меламид, вырабатывая, так сказать, идейную платформу нового направления в искусстве, ими самими названного «соц-арт», исходили из того, что если американский поп-арт опирался на перепроизводство вещей, то его российский аналог может опираться на имеющее здесь место перепроизводство идей. Только здесь бывают дома, у которых нет фундамента, но есть чердаки, а на них — лепные карнизы. Мне очень нравится «бумажная архитектура». Мне кажется, она из разряда того немногого, что у меня (не скажу — у нас) есть. Самая современная и радикальная утопия — Утопия Вечного Вчера.
Михаил СМОЛЯНИЦКИЙ
Журнал Столица номер 17 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1992-17
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?