•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Как я не спас страну

Теоретикам часто приходится задавать себе вопросы, о которых другие не задумываются. Такая уж у них работа. Если они не могут ответить на свои вопросы, они обычно предлагают наиболее вероятную гипотезу. Иногда — очень редко — случается, что нет у них ни ответов на собственные вопросы, ни даже правдоподобной гипотезы. Тупик. Что тогда?
Я не знаю, как поступают в таких ситуациях мои коллеги. Я, оказавшись сегодня в тупике, решил обратиться к читателям в надежде мобилизовать их коллективный разум. Тем более, что вопросы, на которые я не могу ответить, прямо касаются их судьбы.
Но прежде я должен объяснить, как попал я в этот чертов тупик. Парадокс в том, что завели меня в него как раз вопросы, на которые я мог ответить. И ответил. Вот пример, уже известный читателю. Я спросил себя, что вероятнее всего случится с Россией в процессе ее нынешней демократической трансформации, если нам так и не удастся включить в этот процесс всю материальную и интеллектуальную мощь мирового сообщества.
Вероятнее всего — был ответ, — то же самое, что произошло в аналогичной ситуации с подобными ей великими имперскими державами, например, с Германией эпохи Веймара, или с Японией эпохи Тайшо (вариант Веймара, гораздо менее изученный), или с Китаем после революции Сунь Ятсена. Оставшись лицом к лицу с гигантскими, непреодолимыми в одиночку трудностями переходного периода и вдобавок с жестоким сопротивлением древней и могущественной имперско-изоляционист-ской традиции, их реформаторы оказались не способны преодолеть это двойное сопротивление и уступили место контрреформаторам: фашистам, милитаристам, коммунистам. То же самое случилось ведь и с Россией после февраля 1917 г.


Есть ли в таком случае у России шанс стать великой демократической державой в конце второго христианского тысячелетия — задаю я следующий вопрос. Есть. Опыт демократической трансформации в тех же Германии и Японии после мировой войны подтверждает этот ответ. Однако, как свидетельствует тот же опыт, для того, чтобы это случилось, мировое, сообщество должно разделить с демократическим правительством ответственность за такую трансформацию. Только так. Другого шанса нет: не решается всемирная задача средствами национальными. Исходя из этого, я и предложил лидерам сегодняшней демократии свой проект. Они безоговорочно с ним согласились.
Я.Накасонэ в Японии, М.Тэтчер в Англии, Р.Макнамара, Д.Рокфеллер, С.Вэнс в Америке, В.Жискар д'Эстен во Франции, В.Брандт в Германии, П.Трюдо в Канаде... Рычаги, на которые могут нажать эти люди в своих странах, никому в Москве заведомо не доступны да, скорее всего, и не известны. Первоначально предполагалось создать российское ядро будущего штаба, включив в него людей авторитетных и незапачканных, с тем, чтобы это ядро в дальнейшем кооптировало в себя иностранных членов. Первой акцией такого штаба, согласно моему проекту, должен был стать товарный щит реформы. Прикрыв им освобождение цен, страна не оказалась бы в кратере социального вулкана. Во всяком случае, марсианский комбинации чудовищного скачка цен с беспощадным товарным голодом случиться при щите не могло. Я искренне надеялся — и, как скоро увидит читатель, у меня были основания для такой надежды, — что этого несчастья, этой ассоциации в народном сознании рынка с товарным обнищанием нам удастся избежать. Ибо, если, вводя в России рынок без товарного щита, и можно выиграть одно-два сражения за реформу, войну в целом за нее мы рискуем таким образом проиграть.
Борису Николаевичу идея понравилась чрезвычайно. Он тотчас распорядился, чтобы все ресурсы ВС были мобилизованы для ее реализации — от его имени. В тот же день были подписаны два документа, которые я лучше здесь процитирую.
Первый — на бланке Комитета по международным делам и внешнеэкономическим связям ВС России. Текст его гласил: «21 декабря 1990 года профессор Нью-Йоркского университета Александр Янов был принят Председателем Верховного Совета России Б.Н.Ельциным. В ходе беседы были одобрены предложенные А.Л.Яновым идеи «Неправительственного Международного Комитета Согласия» и Трехстороннего Экономико-Политического клуба «Россия — Запад — Восток». В результате была достигнута договоренность о реальной поддержке этих идей Верховным Советом РСФСР».
Подписано: Председатель Комитета В.П.Лукин.
Помощник Председателя ВС В.В.Илюшин.
Вторым документом был мандат: «Профессор Нью-Йоркского университета Александр Янов уполномочен вести переговоры о формировании зарубежной части Трехстороннего Экономико-Политического клуба «Россия — Запад — Восток».
Подписано: Б.Ельцин.
Тогда я был счастлив. Только сейчас, задним числом, начинаю я понимать, что с самого начала в столь очевидный словно бы триумф затесались некоторые неясности, обрекавшие меня на грядущий бой с тенью. Например, я случайно узнал, что, когда Б.Н. рассказал о нашем разговоре М.С.Горбачеву, тот его оборвал: «Ну вот, еще варягов нам тут не хватало!» Но главное: о чем, собственно, предстоит мне «вести переговоры» и куда приглашать «зарубежную часть», если самого-то штаба покуда не существует?
И все-таки я был полон энтузиазма. Тем более, что с Владимиром Петровичем Лукиным мы подробно обсудили персональный состав российского ядра, которому и надлежало — в соответствии с проектом — кооптировать в себя «зарубежную часть». С тем я и отбыл, ожидая со дня на день известий из Москвы, что ядро это создано, все необходимые официальные аксессуары (помещение, бланки, печать и т.п.) в наличии и приглашения для «зарубежной части» в работе. Разумеется, я тоже не сидел со своим мандатом сложа руки. Поскольку президентам получать отказ не пристало, я связался с теми из возможных кандидатов, с кем мог. Просто чтобы удостовериться: если соответствующие приглашения, подкрепленные личной просьбой Б.Н.Ельцина, будут получены, отказа не последует. Реакция на мой осторожный зондаж оказалась даже лучше, чем я предполагал. Заинтересованно-выжидательная. Адресаты мои были готовы отнестись к московской инициативе самым серьезным образом.
А Москва молчала. Месяц, другой, третий. На четвертый я не выдержал неизвестности, приехал.
Я подозревал, конечно, что дело с формированием российского ядра идет почему-то со скрипом. Но то, что я обнаружил, меня ошеломило, поскольку не обнаружил я ничего. Ни российского ядра. Ни соответствующей конторы для его формирования. Ни даже воспоминания о том, что «реальная поддержка этих идей Верховным Советом РСФСР» была мне документально гарантирована всеми высокими подписями. Причем никто не чувствовал ни малейшей неловкости по поводу того, что личное распоряжение главы российского парламента обернулось пустым звуком.
Я ощутил себя вдруг в фантасмагорическом мире, где и договоры не договоры, и мандат не мандат, и парламент не парламент, а заурядная советская контора, где ничто никого не интересует, кроме повседневной текучки.
Сейчас я могу уже говорить об этом более или менее бесстрастно. Но тогда я терзался жестокими вопросами. Как-то привык я за эти годы в Америке, что люди ранга В.П.Лукина слов на ветер не бросают. Они лучше десять раз откажут, нежели дадут слово, которого не намерены сдержать. А ведь у меня была с Лукиным железная Договоренность. Не поверь я ему, ввязался ли бы я в переговоры на Западе с людьми, которые время свое ценят превыше всего и пустяками не занимаются? И вообще, почему бы ему завалить такой важности дело? Ведь не мог же я, право, допустить, что сделал он это из лени, от безответственности или от недостатка сотрудников. Разве «всех ресурсов Верховного Совета» могло оказаться недостаточно для одного проекта?
А может, спрашивал я себя, у него были принципиальные возражения против проекта? Может, он просто полагал его маниловщиной? Или, пуще того, вообще считал, что спасение утопающих дело рук самих утопающих и нечего России полагаться на заморских дядей? Даже и к такому «государственническому» принципу отнесся бы я в том декабре с уважением, хотя скорее рассчитывал бы встретить его в изоляционистской прессе, нежели в самом сердце западнического ВС. Но если так, зачем было ему во всем со мной соглашаться и браться за дело, которое он считал прожектерством?
Короче, я перебрал, кажется, все возможные — и невозможные — вопросы. И ни на один из них не нашел ответа. Я надеюсь, читатель теперь лучше понимает, почему мне нужна его помощь.
Как бы то ни было, ушел я тогда из ВС с чувством, что российская бюрократия, пусть и демократическая, безнадежна.
Куда идти теперь? К кому стучаться? Я решил обратиться прямо к тем, кого я видел кандидатами в российское ядро международного штаба. Встретился с Э.А.Шеварднадзе, Ю.А.Рыжовым, Н.И.Травкиным, Г.А.Явлинским и другими. Все согласились войти в Совет. Не хватало лишь одного человека, работающего лидера, который бы его организовал, а не только дал в мое распоряжение свое имя и авторитет. Шеварднадзе и Рыжов отказались возглавить российское ядро, у них были другие планы. Станислав Шаталин согласился на эту роль с энтузиазмом. Он заверил меня, что уж на него-то я могу положиться, как на каменную стену: Совет станет для него практически второй работой.
Ну вот — вздохнул я с облегчением, — нашелся, наконец, ответ на все мои вопросы. Просто бюрократы в ВС не увидели своей собственной роли в таком глобальном проекте. А блестящий интеллектуал и вольный стрелок Шаталин ее тотчас увидел. Хотя бы поэтому я и впрямь могу на него положиться. И снова вернулся я в Нью-Йорк счастливый.
Дело было в мае. В июне Шаталин мне не позвонил. В июле тоже. Чтобы не утомлять читателя монотонностью повествования, скажу, что не позвонил он мне вообще. С тяжелым сердцем вернулся я в Москву в октябре, где и выяснил, что Станислав Сергеевич только что уехал отдыхать во Францию. Нечего и говорить, что никакого российского ядра и в помине не было и приглашать «зарубежную часть» по-прежнему было некуда.
Побродил я тогда по магазинам, поглядел на пустые полки и сердитые очереди — и сердце у меня сжалось от горького предчувствия. Господи, подумал я, да чем же они все тут занимаются? Ведь так же и вползут в реформу — без товарного щита. И никому словно в голову не приходит, насколько опасно знакомить народ с рынком в условиях нищеты. Ведь травма от этого безжалостного шока останется навсегда. И как же страшно обрушится на них изоляционистская оппозиция, когда цены на молоко и мясо подскочат вдруг до небес! И как же немыслимо трудно будет им убеждать своих голодных избирателей, что не правы эти изоляционисты. Но самое главное, ведь можно этого несчастья избежать...
Вернемся, однако, к Шаталину. Оказывается, Станислав Сергеевич вовсе не забыл о проекте. Но узнал я об этом совершенно случайно, возвращаясь из Петербурга в Москву с французским промышленником Кристианом Мегрелисом.
Услышав про злоключения моей идеи, Мегрелис ахнул. Выяснилось, что он прекрасно знает Шаталина и слышал от него все подробности проекта — и про международный штаб, и про российское ядро, и про Жискар д 'Эстена. Мой новый друг припомнил даже, что, познакомившись с проектом, он воскликнул: «Да я бы секретарем к тебе пошел, если б ты за такое дело и вправду взялся!»
Только одно смутило Мегрелиса. Оказалось, что, подробно описывая мой проект, Шаталин забыл упомянуть мое имя.
Вот и еще один вопрос к читателю. Может ли быть, Что я сам бессознательно встал поперек своей идеи? Что если б это был проект не Янова, а Шаталина или, скажем, Лукина, все обернулось бы иначе? И не было бы этого бесконечного боя с тенью? И был бы у моего читателя, по крайней мере, товарный щит?
Кто еще оставался на российском политическом небосклоне, кого знали бы и тут и там и кто мог бы потащить такой воз? Собчак. Из-за чудовищной занятости питерского мэра мне пришлось отправиться с Анатолием Александровичем в Душанбе и даже принять там участие в трудных переговорах в момент острейшего кризиса. Собчак согласился на мое предложение возглавить Совет. Правда, он честно признался, что сам заниматься вплотную этим не сможет, но твердо обещал две вещи. Во-первых, что найдет опытного администратора, который только организацией российского ядра Совета и будет занят, а во-вторых, что, когда в Петербург приедет Маргарет Тэтчер, мы встретимся с нею и обсудим проект втроем.
К этому времени читатель должен был уже сильно усомниться в моих организаторских способностях: не подводил меня до сих пор, кажется, только ленивый. Это правда, организатор из меня никакой. Я теоретик, человек идей. И не следовало мне, наверное, соваться не в свое дело. С другой стороны, посудите сами — разве был у меня выбор? Ведь единственная альтернатива — послать все эти пустые хлопоты к черту и вернуться к своим безмятежным академическим занятиям.
Но как отступиться, если знаешь, что выход есть, что страдания людей можно хотя бы минимизировать? Да я бы в жизни себе этого не простил. Тем более, что идея висела в воздухе. Осколки, фрагменты, кусочки своего проекта встречал я в десятках документов — от официальных речей до частных записок. Да я бы с радостью подарил его кому угодно, если б только это сдвинуло дело с мертвой точки. Но кто же не знал в России к тому времени, что предложил его я?
Надо ли говорить, что Собчак оказался лишь очередным персонажем в этой драме утраченных иллюзий? Не только не назначил он администратора проекта, но даже вычеркнул меня из протокола встречи с Тэтчер. Под свое отступление Анатолий Александрович, впрочем, попытался подвести теоретическую базу. Да, конечно, объяснял он мне, ваша метафора о «Веймарской России» интересна. Сходство есть. Но ведь есть и отличия. Исторические и политические...
Кто же спорит, отличия есть. Но разве Япония в свою несчастную эпоху реформ между 1912-м и 26-м не отличалась от Веймарской Германии? И разве Россия между 1905-м и 17-м от нее не отличалась — исторически и политически? Но ведь результат-то повсюду — и в России, и в Германии, и в Японии, и в Китае — оказался один и тот же: полная и безоговорочная капитуляция реформы. Какие же еще нужны доказательства, что изоляционистские попытки демократической трансформации обречены в державах Веймарского класса — будь то в Европе или в Азии, будь то в индустриальных или в аграрных обществах? Так при чем здесь отличия? Софизмом попытался отделаться А.А.Собчак от моего проекта. Но зачем?
Не успел я вернуться в Нью-Йорк в унынии и упадке духа, в очередной раз поверженный тенью, как Москва начала бомбардировать меня факсами. От. одного Фонда: «Уважаемый г-н А.Янов! Ваша идея создания... специального международного штаба чрезвычайно актуальна, и мы готовы немедленно оказать вам необходимую поддержку и содействие на начальном этапе организации Совета...» Подписано: Председатель Совета директоров Международного фонда академик Е.П.Велихов.
Вслед за этим послание от другого Фонда: «Уважаемый профессор! Вашу идею создания Международного штаба переходного периода считаем своевременной и правильной. Готовы поддержать ее в материальном плане». Подписано: Заместитель генерального директора ассоциации «Интертрейнинг» С.Лакутин.
И, наконец, уже в декабре, от только что созданной Комиссии по гуманитарной и технической помощи при Президенте РСФСР: «Уважаемый Александр Львович! Зная Вас как видного ученого и общественного деятеля, человека, принимающего самое живое участие в судьбе России... приглашаем Вас в кратчайшее время приехать в Москву для обсуждения проблем формирования общественного неправительственного Совета Комиссии». Подписано: Председатель Комиссии, член Верховного Совета РСФСР В.И.Иконников.
Я примчался, как меня и просили, в кратчайшее время. И все-таки опоздал: к моему приезду Комиссии по гуманитарной и технической помощи при правительстве РСФСР уже не существовало. И за всеми остальными предложениями, оказывается, ничего реального не стояло тоже. Бой с тенью продолжался.
Где-то в глубине души я, кажется, чувствую, почему тень не материализуется, вижу дно пропасти, отделяющей меня от моих несостоявшихся партнеров. Скажем так, если спросить Горбачева, была ли у него четкая стратегия переходного периода до августа 1991 г., он, я думаю, честно признается, что не было. Если спросить его далее, существует ли такая стратегия сейчас, он, вероятно, ответит отрицательно. Но вот если вы его спросите, может ли в принципе такая стратегия быть создана политиками страны, находящейся в состоянии перехода, без интеллектуальной помощи мирового сообщества, — ответ, я уверен, будет положительным. И так, наверное, скажет любой из тех, с кем я пытался сотрудничать. Если я прав, то вот она — пропасть.
Я-то пытаюсь объяснить, что ни малейшего национального унижения в таком признании нет. Хотя бы потому, что не сумели создать стратегию перехода самостоятельно ни веймарские политики в Германии, ни тайшоистские — в Японии. И не случайно: на национальной арене проблема эта просто не имеет решения. Во всяком случае, в державах Веймарского класса. И, я подозреваю, умом собеседники мои тоже это понимают. Но внутри них что-то сопротивляется такому признанию, что-то встает на дыбы. Вот они и соглашаются и не соглашаются. И морочат голову — и мне, и себе. И, едва появившись на сцене, тотчас отступают в тень...
Но это уже, извините, чтение в душах — занятие, которого я терпеть не могу. Прав я или нет, однако, судить читателю. Ясно одно: дальше тянуть невозможно. Тучи стремительно сгущаются. Если до нынешнего января Б.Н.Ельцин тратил лишь проценты со своего политического капитала, то теперь, пообещав, что через 6—8 месяцев жить станет легче, он пустил в ход уже свой основной капитал. Если к следующей зиме легче не станет, в России может пролиться кровь.
У нас остались считанные месяцы, чтобы это предотвратить. А я после года сражения с тенью практически парализован: не могу больше сделать и шагу, покуда не пойму природу этого театра теней, смысл сопротивления, которое встречает мой проект, покуда не найду точных и недвусмысленных ответов на свои вопросы. Может, я делал ставку не на тех людей? Может, я чего-то фатально не понимаю (бывают ведь и теоремы, просто не имеющие решения)? А может, кто-то из вас такое решение знает?
Александр ЯНОВ
Журнал Столица номер 17 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1992-17
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?