•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Андрей Фадин: Рынок и интеллигенция: приехали

Вместе с империей и «реальным социализмом» из нашей жизни уходит стабильность ее материальных устоев, рушится отсталая и нищая, но в целом работавшая социальная инфраструктура (всеобщее бесплатное образование, бесплатная медицина, собес). На грани коллапса армия и ВПК со своими социальными, производственными и научными структурами. Вот-вот должна рухнуть и академическая сфера, а с ней и вся наука, еще недавно островок свободы, позволявший интеллигенции выживать в самое трудное время. Все чаще приходится задумываться, что для реальной и традиционной советско-российской интеллигенции (той самой, которую Солженицын припечатал «образованщиной») рынок не будет землей обетованной. Включившись в гонку за миражами богатства и власти, потеряв привычные и гарантированные экономические ниши, интеллигенция перестает быть собой.
Хорошо ли, плохо ли, но скорее всего рынок станет для нее просто могилой. Самое время бросить взгляд на то, что с ней, с нами уже произошло и продолжает происходить...
Андрей Фадин, политолог, в прошлом — диссидент и политзаключенный, ныне — заместитель главного редактора журнала «Век XX и мир».


Все 70-е и 80-е годы мои друзья раз в неделю-две обязательно встречались в бане. Это был своеобразный мужской клуб, со своими ритуалами, смыслом, культурой общения. Там обсуждались новости, строились планы, решались мировые проблемы — словом, это был вариант московской интеллигентской кухни, в которой можно было достаточно интересно и психологически уютно прожить, казалось, целую жизнь. Кухня и баня — сладостные воспоминания времен застоя, вариант внутренней духовной эмиграции. То был своего рода эскапизм по-московски, социально тупиковый, но, по-моему, в высшей степени культурно продуктивный. В конце концов именно этот эскапизм, уход в частную жизнь, в общение, секс, в абстрактное умствование и художественное творчество, но самое главное — в чтение, сохранил (а может быть, и сформировал) сознание нескольких поколений российско-советской интеллигенции. Условно — от Булгакова до Трифонова и Окуджавы, от Вертинского до Высоцкого и Галича.
Все было просто и ясно в том мире: здесь — «мы», люди, интеллигенты, там «они» — власть, «мы» — не соучаствуем в их игре, «они» в общем-то не вмешиваются в дела нашего внутреннего гетто...
Правила этого сосуществования исключали, конечно, любую активность: любые попытки выйти в сферу социального действия, добиться продвижения в карьере, как-то соорганизоваться — все это жестко пресекалось, причем на любом самом безобидном уровне. Сегодня трудно это уже представить, но даже движение самодеятельной песни, театры-студии, неформальные группы молодежи и религиозные кружки открыто рассматривались «формой враждебной деятельности, которую поощряют империалистические разведки».
Не стоит, правда, забывать, что другим руслом интеллигентской социальности стал карьеризм — научный, управленческий, партийный. Будем справедливы к людям, которые, повинуясь тысячелетнему социальному инстинкту, зажав нос и теряя друзей, лезли наверх по лестнице советского истеблишмента. Для большинства из них моральной проблемы просто не существовало: они взрослели вместе с обществом, не обгоняя его в понимании природы власти КПСС, будучи действительно «детьми XX съезда». Именно благодаря их советскости, их наивной, но доброкачественной вере в возможности гуманизировать и реформировать коммунизм смогли оказаться наверху в «час X» люди типа Горбачева, Яковлева и Шеварднадзе.
Сегодня мало кем осознается, что брежневское двадцатилетие было временем глубокой культурной рефлексии, накопления того интеллектуального капитала и социальной энергии. И как бы ни была резка нынешняя критика «шестидесятничества», без той колоссальной работы по преодолению идеологического пресса не было бы сегодня слышно и многих нынешних сердитых радикалов.
Происшедшее в России за время перестройки можно было бы определить как «раскрытие» замкнутого правящего класса, мощное расширение и обновление властвующих элит прежде всего за счет интеллигенции и «служилого среднего класса».
Вполне социально благополучные при старом режиме статусные интеллектуалы совершенно естественно оказались наиболее подготовленными к использованию демократических процедур в политической борьбе. На фоне общей немоты в стране, где за последние полвека были полностью уничтожены навыки публичной устной речи, их профессиональные навыки риторики и артикулирования общих мест массового сознания, приобретенные в тесных аудиториях, оказались политическим чудо-оружием. «Профессорская волна» в политике вынесла наверх таких персонажей, как Собчак, Попов, Бурбулис, Афанасьев, Старовойтова, Шейнис, и тысячи подобных им на локальном и региональном уровнях.
Еще более поразительной оказалась политическая карьера молодых инженеров, врачей, научных сотрудников, избранных в Советы и парламенты, получивших высокие административные посты прямо «со старта», вошедших в новую «демократическую номенклатуру», — таких, как Станкевич, Мурашев, Румянцев, Болдырев и пр. Часть из них прошла начальную политическую школу в среде политических «неформалов». Именно из этой среды и начали прорастать первые ростки все еще недоразвитой многопартийности. И хотя социальной, ни даже кадровой революции не произошло, преемственность власти в целом была сохранена, интеллигенция вместе с модернизированной, рыночно ориентированной номенклатурой стала одной из равноправных составляющих нового, перестроечного истеблишмента.
90-е годы ознаменовались вторжением новых ценностей: в отличие от «шестидесятников», составивших ядро перестроечного истеблишмента, молодежь смотрит на власть со скепсисом и цинизмом. Двадцати-тридцатилетние ориентированы прежде всего на собственный бизнес, а не на место в пирамиде административной власти, вне зависимости от того, демократическая она или коммунистическая.
Общественное мнение, всегда достаточно негативное по отношению к реалиям «предпринимательства», сегодня поразительно благосклонно к элите посткоммунистического бизнеса. Нынешние масс-медиа представляют Германа Стерлигова, Константина Борового, Артема Тарасова в качестве символических фигур новых возможностей «образованного сословия».
Справедливости ради заметим, что пропаганда этих «героев и гениев капитала» во многом является результатом финансируемой ими самими рекламной кампании, но корни популярности, несомненно, гораздо глубже: советский средний класс жаждет персонала ных воплощений рыночного мифа, подтверждения во плоти своих высоких ожиданий в отношении рынка.
Трудно переоценить значение этой тенденции для судеб российской культуры, система ценностей которой всегда основывалась на моральном осуждении богатства как такового, а богачи (и в фольклоре, и в классической литературе) представали нечистоплотными авантюристами. (Вспомним хотя бы, что первым предпринимателем в русской литературе был гоголевский Чичиков...)
Последствия этих феноменов для традиционной российской социальной топографии кажутся необратимыми. Интеллигенция, с ее специфической рефлексивностью, обостренной способностью видеть и чувствовать оборотную сторону любого процесса, сознательно оказываться на стороне в нем проигравших, униженных и оскорбленных, практически исчезла с карты общества.
Утверждение тезиса о «равных рыночных возможностях для всех» звучит как издевательство для десятков миллионов, оказавшихся на старте новой гонки без необходимых для этой гонки образования, квалификации, молодости и здоровья. Особенно когда тезис о равныхвозможностях звучит из уст тех, кто уже на старте имел громадную фору благодаря семейным связям или положению в системе коммунистической власти.
Освободившуюся социальную нишу все чаще занимают теперь более или менее вестернизированные интеллектуалы, соучаствующие во власти, ориентированные на рыночные ценности богатства и силы. Быть может, это вариант российских «yuppi», хотя и без западного профессионализма. Это новая среда, конечно, никогда уже не породит ни Толстого, ни Булгакова, ни даже Трифонова или Окуджаву.
Ну и что! Зато она сможет эффективно влиять на принятие решений — в своих собственных интересах!
Воздержимся от ностальгии. Возможно, все это неизбежный и даже желательный ход вещей для слабоструктурированного и депрофессионализированного посттоталитарного общества. Возможно также, что новый средний класс со временем вернется к отдельным ценностям старой интеллигенции.
Когда-нибудь — если вам от этого легче...
Люди, приехавшие в Москву после перерыва в несколько месяцев, замечают, что в московской жизни кое-что изменилось. Лица стали более напряженными, безрадостными, прохожие стали быстрее ходить по улицам, изменился стиль и темп телефонных разговоров. Люди стали меньше и прагматичнее читать — меньше книг, больше газет. Изменились не только социология, но и психология чтения: больших и сложных текстов «для медленного чтения» уже практически не читают — некогда, не хватает сил, нервной энергии, трудно сосредоточить внимание. Как-то плавно и совершенно незаметно сошел со сцены и русский «толстый» журнал, с прошлого века бывший традиционной формой выражения интеллигентского самосознания:
Но самое ощутимое — исчез тот специфический московский стиль общения — вполне бесплодные, но абсолютно бескорыстные — полночные разговоры на кухне...
Журнал Столица номер 6 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1992-06
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?