•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Дмитрий Савицкий: «Человеку с моим прошлым нелегко везде»

Известно, что эмиграция сама по себе не породила ни одного русского писателя, но, тем не менее, именно благодаря ей произведения многих из них оказались на родине. До отъезда на Запад (в возрасте 34 лет) Дмитрий Савицкий работал рабочим сцены в театре «Современник», грузчиком на электрокаре на «микояновском» пищевом комбинате, красил заборы и крыши, ездил с киноустановкой, показывая детям и пенсионерам фильмы, поставлял материалы для московской многотиражки с милым названием «За доблестный труд» и даже успел поучиться в Литинституте, откуда был исключен то ли за «крамольную» повесть об армейской жизни, то ли просто за неуживчивость. Естественно, он был знаком с литературно-музыкально-театральной богемой Москвы, то есть прожил пеструю, но очень характерную для своего круга и своего поколения жизнь «на одной шестой части суши». Оказавшись во Франции, он выпустил четыре книги — «Раздвоенные люди» (1979), «Антигид по Москве» (1980), «Ниоткуда с любовью» (1982) и «Вальс для К.» (1985), переведенные на французский, английский и итальянский языки. Сейчас заканчивает работу над новым романом. Московское издательство «Радуга» в 1990 году выпустило сборник произведений Д.Савицкого, в который вошли роман, повесть, рассказы и стихи разных лет. Эта книга, несмотря на большой тираж и практически полную безвестность автора для отечественного читателя, не залежалась на прилавках. Савицкий — не только писатель и преуспевающий журналист, но и профессиональный фотограф, литературный агент, знающий конъюнктуру книжного рынка, и к тому же — теннисист, дающий платные уроки: пестрая жизнь продолжается.
— Уезжая, вы собирались делать карьеру журналиста на Западе?


— Я ехал во Францию искать свою даму сердца. Мы с ней в Союзе разругались, и дело не склеилось. Но когда я очутился вне территории одной шестой, то понял, что пять шестых тоже интересны. Я отослал свой паспорт Брежневу, чтобы не было искушения снова отправиться пить пиво на Арбат, и попросил политического убежища, которое и получил. Я был одним из последних, кому удалось тогда уехать. Потом «дверь» из Союза надолго захлопнулась. Думаю, что мне повезло еще и потому, что я служил во внутренних войсках СА, не в конвое, как обо мне писали, а в охране особо важных государственных объектов. Срок, оговоренный в подписке о невыезде, у меня, правда, тогда уже истек, но от КГБ никогда не знаешь, что ждать. Я отчаянно искал возможности добраться до Парижа и слегка поприжать ту самую блондинку, которая мне подпортила жизнь, и однажды встретил в Москве ее французскую однокашницу. Очень милая дама, которая водит сейчас такси в Нью-Йорке — не ради денег, а ради авантюры. Будучи вхожа в советские «верха», она мне сказала: «Завтра пойдем к Зотову». И отвела меня к этому Зотову, который, как я понимаю, был тогда начальником ОВИРа. Генерал Зотов мне и говорит: «Не бзди, парень, приходи через месяц — получишь визу». Я, конечно, не поверил, но он пояснил: «Я собираю охотничьи ножи и люблю французский коньяк». Человек хочет какую-то мелочь, чтобы выпустить меня на Запад! Месяц я пил, а когда он кончился, получил визу. Зотова потом расстреляли и, видимо, именно за такие дела.
В Париже я оказался 14 июля 1978 года — в День взятия Бастилии. Кругом стояли столы с бесплатной выпивкой, рвались фейерверки, все танцевали. Ну, думаю, встретили проклятые капиталисты!
Я сразу решил, что не буду жить в русской диаспоре. Общение с русскими — это опять тот же мордобой, та же водка, те же люди с тоскливым страхом. Продержался вне русской колонии почти пять лет, пока не приехал Эдик Лимонов. Лимон был моим старым приятелем еще по Москве. И несмотря на то, что сегодня многие события, позиции нас развели, мы не собираемся убивать друг друга: Запад нас научил терпимости... Позже я познакомился с белой эмиграцией, куда более интересной и духовно богатой, нежели недавняя.
— По родине не скучали?
— До перестройки было легче. Та часть горизонта была как бы загорожена занавесочкой, ржавой — не ржавой, не важно, но это место было в памяти аннигилировано. Конечно, было чувство вины. В Москве живет моя мать, осталось много друзей, которых я очень люблю. Всегда ощущается тоска по экологической нише, как говорил Набоков. Но когда началась эта «проклятая перестройка», оказалось, что прошлое — целый материк — возвращается с реактивным свистом...
Помню, года три назад в редакцию одного французского журнала пригласили, с одной стороны, меня (я всегда считался во Франции журналистом левоцентристского крыла), с другой — Максимова с Горбаневской, которые явно принадлежали к правым. Горбаневская не пришла, а Максимов произнес речь насчет того, какой наивный Савицкий, он, мол, не понимает, что Горбачев
— человек из КГБ, что вся перестройка придумана самим КГБ, чтоб получить деньги от Запада. Через два года Максимов был уже в Москве, облизывая перестройку со всех сторон.
— Взаимоотношения внутри русской эмиграции, кажется, далеки от идиллии?
— Отношения пишущего человека с «парижским, парткомом» (как тут называют Максимова) или с «оппозиционным парткомом» (так можно условно называть Синявского) чрезвычайно сложны. Приехав, я наивно притащился в редакцию «Континента» с килограммами стихов и рассказов, вывезенных приятелем в дипломатическом чемодане. Еще ничего не прочитав, господин Максимов сказал: «Ну зачем вы приехали?!» Когда я попал к Синявскому с письмом от Даниэля, то тоже оставил ему папочку. Синявский прочитал и через какое-то время сказал: «Знаете, вы меня удивили, это надо печатать». И никогда не напечатал.
— Но «Синтаксис» же выпустил вашу книгу.
— Это было позже. А тогда я понял, что с русскими не надо видеться и по-русски не надо печататься. Это меня и спасло. Я стал «осваивать» Запад впрямую: западную прессу, западный журнализм, французский и английский языки. Началась совершенно иная жизнь. Если перестаешь бежать — выпадаешь из нее, и все. Я написал тысячи статей, четыре книги. Некоторое время даже умудрялся жить только пером: аванс за книгу, время для того, чтобы написать новую, следующий аванс. Потом с головой ушел в журналистику, писал для «Либерасьон», ездил на репортажи для таких журналов, как «Пари-матч», каждый уик-энд идет моя Передача «49 1/2 минут джаза» по «Свободе».
— Значит, вы сумели зачеркнуть свою прошлую жизнь?
— Не думаю, что человеку с моим прошлым на Западе могло быть легко, но с этим прошлым было нелегко и дома.
Любого писателя питает прошлое. Я как бы прожил две жизни: более десяти лет сознательной жизни в России и почти столько же на Западе. И как бы ни удлинялся этот кусок времени, который приходится на жизнь в эмиграции, он всегда будет совершенно адекватен тем годам в России, потому что там я сформировался. Конечно, поехать в Россию очень хочется, но, помимо душевной тяжести, есть и чисто технический, что ли, вопрос. С меня не снята судимость: как невозвращенцу мне заочно был вынесен судебный приговор. Смешно, именно в тот момент, когда он был вынесен, я вдруг получил извещение о том, что мне в Москве дали квартиру. Вот такой блестящий крючок: поезжай и получи квартирку!
Они, конечно, действуют очень смешно...
— Как вы думаете, как бы сложилась ваша писательская судьба в Союзе?
— Никак. Хорошие книжки можно писать, не принадлежа ни к Союзу писателей, ни к Литфонду. С другой стороны, принадлежа к этим организациям, совершенно не обязательно писать хорошие книги. Можно ездить в Ялту, в Коктебель, встречать своих
шефов-шахтеров, читать им что-то со сцены и хорошо жить. Ни в одной стране мира ничего подобного нет! Здесь существуют литературные стипендии. Я, например, два раза получал стипендию от французского министерства культуры — довольно большие деньги, которые помогли мне проскочить какой-то жизненный период и писать. Но, в общем, мой хлеб насущный — это журналистика.
— В ваших произведениях часто проскальзывает мысль, что советского человека видно на расстоянии...
— Его действительно видно в западной толпе по тому, как он двигается: у него небольшой мускульный паралич — привычка всегда контролировать себя, особенно в незнакомых условиях. Это моторика, отражающая психическое состояние человека.
Русских видно еще и по хамству. Они вдвое громче говорят, все время что-то требуют, уверены, что их никто не понимает, хотя многие во Франции знают русский язык, — и ругаются жутким, кошмарным матом. Очень заметен русский шовинизм. Русский человек по натуре — расист, советский — расист вдвойне. Даже в перестроечных статьях постоянно проскальзывают фразы типа: «...Мы, в нашей стране, с нашим богатством, живем хуже негров...» Если на улице русского спросят: «Ты кто?» — он будет доказывать, что «чистый» русский. Никто во Франции не скажет, что он — «чистый» француз-Советский Союз — структура, в которой немногим разрешалось взрослеть, то есть — реагировать, действовать. Ты отказывался от своего права действовать за определенный социальный минимум: комнату, бесплатную медицину, образование. Действовать можно было либо делая партийную карьеру, либо
— уголовную, т.е. либо поднимаясь, либо опускаясь по социальной лестнице. Чем ниже и чем выше — тем у тебя больше власти и тем больше возможности воровать. Если же ты действовал на своем маленьком пятачке, вся система начинала на тебя давить. Теперь, когда системы нет, человек не может действовать по другой причине: на него давит свобода выбора.
Советский человек никого не уважает, потому что, когда он был унижен, остальные были свидетелями его унижения, а таких свидетелей не любят.
— Какая у вас была самая большая проблема на Западе?
— Перестать пить: слишком легко пилось. Других проблем не было.
Париж
Александр ШАТАЛОВ Ярослав МОГУТИН
Журнал Столица номер 6 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 5
Номер Столицы: 1992-06
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?