•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Дмитрий Савицкий: Не выбираясь на поверхность

Мне всегда казалось, что московское метро — продолжение мавзолея, партийный некрополь, царство мертвых. Боги и божки партийной мифологии обитают в мраморных гротах этого подземелья: бородатые в кожанках или же усатые во френчах, окруженные счастливым населением, полногрудыми сельскохозяйственными нимфами и толстощекими, вскормленными на сливочных ирисках детьми... Храмовая архитектура с головой выдает божественный замысел: портики и колонны, дорические заросли, где водятся скромные, в выгоревших гимнастерках герои, и коринфские кущи, из которых выглядывают периферийные отцы народов — аксакалы, допущенные к чаше партийной амброзии...
Запасные ниши для богов были выбиты в подземелье со щедростью, выдающей планы на тысячелетия. Строгость, с которой еще совсем недавно блюлось мраморное подземелье, говорила о том, что и часовые мавзолея, и служители отечественного Аида вышли из одной и той же высшей школы охраны имени Цербера. Наличие секретной кремлевской линии только усиливало ужас перед стерильным подземельем. Запасной бронепоезд из песни прятался где-то в кафельном тупике. Вполне возможно, что главный покойник по ночам, сдвинув хрустальный колпак, выскальзывал в мраморный лабиринт для инспекции. Кто-то же должен проверять чистоту оружия нержавеющей гвардии на площади Революции? Примерять пустые пьедесталы, прятаться в нишах на Красных воротах, лежать, глядя в голубое дейнековское небо, на Маяковской? Такое прозрачное самолетное небо бывает лишь на том свете, на том партийном свете, в царстве игрушечной утопии...


Люди, даже не люди, не народ, а пресловутые массы (ибо в государстве, где быть личностью — преступление, проживает масса) выбрасывались наружу, как руда, или — точнее — как пустая порода. Не жетон, токен, как в Нью-Йорке, не картонный билет с магнитной полоской, как в Париже, открывали путь в этот диснейленд передовой идеи, а советский пятак. И даже не пятак, а то, что на пятаке — гербарий на пятаки пошедшего счастья, — герб страны.
Все это приходит в голову человека-переселенца, эмигранта, в парижском метро, в этом часто зловонном inferno, чье единственное достоинство заключается в собственной честности: оно не претендует быть чем-то другим — трюмом Лютеции, музеем, заповедником идеи. Парижский метрополитен заплеван, воняет мочой и гниющими отбросами, по рельсам шуруют мыши, в переходах ночью встречаются меланхоличные крысы, и точно так же, как московский рай — продолжение райской идеи, лучами бьющей из гробницы вождя, парижский ад является продолжением древних и до сих пор обитаемых — парижских катакомб.
Жители бедных северо-восточных (без намека) окраин злы на левое правительство дядюшки Миттерана. Правые консерваторы были разгильдяями, при них можно было спокойно перепрыгивать через турникеты метро, экономя на кружку пива. Нынче же выход на платформу скорее похож на ворота тюрьмы Санте — суровые решетки под взглядом телекамер. Но черный горожанин, будь он даже белой кожи, осваивает в подземелье все. В том числе и новые запреты. Вот он по-балетному стоит на одной ноге, вжимаясь в пятнадцатисантиметровый зазор между створками турникета и резиновой двери. Его тело становится жидким — без особых проблем и конвульсий он перетекает вовнутрь. Под гигантскими молодыми грудями средиземноморской красотки, зазывающей на зимние каникулы в Турцию, он сшибает у спешащего очкарика сигарету и прикуривает у торговца инжиром. Он спускается на платформу «чрева» с раскованной легкостью джентльмена, заскочившего в клуб.
Из налетающего вихрем поезда вываливается квинтет перуанских музыкантов — флейты Пана, бубны, крошечная мандолина, гитара. Ole! Они продолжают играть, и бубнам вторит звон монет на изодранной подкладке мятой шляпы. Молоденький полицейский, украшенный, как новогодняя елка Министерства внутренних дел, наручниками, фонариками, револьверами, связками ключей, какими-то блокнотами, баллончиками с газом, что-то шепчет в трещащее воки-токи. Японцы, освещая свой путь к эскалатору вспышками фотокамер, передвигаются группами, как на Луне. Престарелый хиппи, то, что во Франции называется «ба-бакул», пишет фломастером на стене: БЕДНОСТЬ НЕ ПОРОГ.
Лондонская tube, труба, нью-йоркский underground, подземелье, парижское метро не обрели российского родственника в подземном царстве в начале века по простой причине: высшее духовенство отсоветовало лезть под землю, негоже было строить дорогу в мире нечисти. В результате строить начали позже и не функционально, передвижения ради, а дабы удивить весь остальной мир. Что удалось.
Парижское метро порой навевает ужас. Центральная пересадочная в Шатле и рядом находящийся второй транспортный узел — Шатле-«Чрево» — это целый подземный город на пяти уровнях, место встречи обывателя и преступника, самоубийцы и бездомного. Скоростные линии метро, RER, напрямую доставляют сюда толпы молодых людей из дешевых пригородов. В основном это крепкие черные ребята, занимающиеся торговлей наркотиками. Французы — традиционно пьющая нация. Знаменитый «средний» француз пьет 400 дней в году. Национальная болезнь — цирроз печени. Поэтому наркотики не так распространены во Франции, как, скажем, в Штатах или даже Испании. Но все же часть населения «торчит» на героине, кокаине и гашише. Спрос определяет рынок. Рынок — это метро.
Бесчисленные и бесконечные переходы Шатле-«Чрева», торговые подземные ярусы, выстроенные на месте бывшего рынка, дают возможность ребятам из наркобизнеса и парижским наркоманам двадцать четыре часа в сутки играть в прятки с полицией. Обычная сцена: входишь в метро вслед за рослым, виляющим во всех суставах парнем цвета чернослива. Он просачивается, не платя, через заслоны турникетов и меняет кассету в своем дорогом вокма-не. Он обут в найки на воздушной подушке, на нем кожаная куртка от Чер-рути и джинсы от Гуччи. В подземном переходе он моментальным движением вытаскивает из-под алюминиевой рамы рекламного стенда пластиковый пакет с «белой леди», «геро», героином. Значит, его где-то рядом ждет клиент. Самый безопасный обмен происходит, как правило, в вагоне метро. Покупатель подъезжает к станции и, стоя в дверях, делает знак знакомому дилеру. Тот входит в вагон, и за несколько секунд до того, как захлопнутся двери на следующей остановке, происходит обмен. «Осторожно! Двери закрываются... Следующая станция — конец света!»
Дилер практически живет тут же, под землей. Подземные галереи «Чрева» набиты модными магазинами, кинотеатрами, ресторанами. Здесь же происходит drague, «кадреж». «Чрево» набито молодыми парижанками, ищущими приключений или же готовыми на любой вид услуг за дозу «геро» или таблетку «экстаза». В крайнем случае, на поверхности, в холодном зимнем городе, на расстоянии семи минут, находится горячий квартал — улица Сен-Дени и ее голоногая «машина счастья».
Полиция появляется на платформах всегда чуть-чуть поздно. Наркотики выброшены на пути, карманы пусты, документы в порядке. Не мудрено. У наркобизнеса своя служба наблюдения и слежки... Здесь же, в коридорах, или наверху, в узких средневековых улочках, происходит сведение счетов, урегулирование территориальных проблем. Настоящие дельцы сами не притрагиваются к наркотикам и алкоголю. Зато они посещают светлые и чистые спортзалы
— качают мышцы и отрабатывают удары карате. Их цель - сделать первоначальный капитал и оставить наркобизнес, начать что-нибудь легальное. Некоторым — удается.
В парижском метро не назначают свиданий. Для этого есть кафе. Редкое исключение
— клошары. Жак, живущий на станции Вольтер, ездит в гости к Пьеру и Николь, обитающим на платформе Монж. Иногда происходит нечто вроде слетов, подземных совещаний. Пассажиры пятой линии с ужасом смотрят в окна: на платформе Кампо-Формио гудит во всех смыслах толпа клошаров. У каждого в руке бутыль дешевого вина. Кто-то спит под трехметровой афишей общества помощи самоубийцам, кто-то тут же справляет нужду, кто-то раскладывает на сиденье закуску. Зимой администрация метро позволяет бездомным ночевать на станциях. В двенадцать, впрочем, круглый год рядом с турникетами открывается входная дверца: нет денег — Бог с тобой, добирайся до дому или иди спать — бесплатно... Но в то же самое время администрация «разредила» установленные на станции сиденья так, чтобы нельзя было лечь. Сиденья стоят через одно, но клошары, как йоги, научились спать полулежа в воздухе.
Слава Богу, в Париже пока что нет нью-йоркских сверхклошаров, нас еще не посетил «человек-сыр». Я помню, где-то на 13-й стрит я влетел в пустой вагон, удивленный тем, что все остальные пассажиры предпочли переполненные соседние. Только когда двери закрылись, я понял, какая это была ошибка. В вагоне кроме меня сидел лишь один человек. Это был «бам», клошар, и он спал. От него шла такая плотная вонь, что воздух можно было схватить пальцами. Я еле-еле дождался следующей остановки. Это и был знаменитый «человек-сыр», обладающий в этой жизни единственной привилегией — он путешествует под землей в одиночку...
Долгие годы на страницах французских журналов я сетовал на то, что в этом городе вавилонского смешения языков не слышно русской речи. Нынче и в вагоне подземки можно услышать родной и могучий, а на станции метро Нотр-Дам метровыми буквами появилось наконец-то самое знаменитое из трех букв русское слово. Совковые парочки в твердой уверенности в том, что их не понимают, на языке далеких Мытищ выясняют отношения и обсуждают достоинства и недостатки аборигенов. Как-то, автоматически вслушиваясь в эдакие биржевые новости, в перечень цен на джинсы, стерео и презервативы, я вспомнил мои первые лет-
ние месяцы в Париже, 78-й год. Как сейчас помню, поезд выскочил на акведук в Пасси. За окном над Сеной высился знаменитый дом из скандального фильма «Последнее танго в Париже» с Марлоном Брандо и Марией Шнайдер. Я сидел на боковом сиденье, вытянув ноги, усталый, в выгоревших дырявых джинсах, в рубахе, расстегнутой на груди, с длинным шелковым черным платком, завязанным уже по-парижски — кое-как, небрежным узлом. Длинные волосы, борода... В голове вращались тусклые галактики проектов — один был безумнее другого. Короче, нормальная ситуация вживания, вжима-ния — перехода в иной мир. И вдруг я услышал, как парочка напротив меня заговорила по-русски. «Нин, — сказал он, — ты видела, как мне в Москве машину починили? Завал! Как с конвейера. Я им по бутылке мартеля привез... Они его стаканами... Две бутылки — и все дела! Здесь тысяч в семь встало бы. Все же хорошо в Париж возвращаться...» Я посмотрел на них сквозь полузакрытые глаза. Он — сильно облысевший, лет сорока, в темном костюме и красном, чуть ли не пластиковом, галстуке, темное взмокшее лицо — явно чиновник или торгпредства или посольства. Поезд метро катился в «их зону». Она — толстая и одышливая, с недовольными стреляющими глазками. «Смотри, — сказал он с плохо скрытым раздражением, — вишь, французик развалился... анархист, небось, черный платок». Он поправил удавку галстука. «А что, мы здесь уже третий год, слышишь? Может, иногда можно в контору тоже ходить, ну там с фуляром каким-нибудь, с шарфиком? Вот зараза, небось к блядям в Булонский катит, прожигает, что может... Или какую-нибудь химию толкает...»
Тут парочка встала, собираясь сходить на Пасси или, как звали этот в довоенные годы не очень дорогой район белые эмигранты, «на Пассях». Я тоже встал и, подойдя почти вплотную, тихо спросил по-русски: «Выходите?» Их лица невозможно забыть: из сырой говядины они вдруг превратились в серые маски; в какие органы безопасности отхлынула кровь — неизвестно, но сосуды лица были пусты. Они так и не вышли, а уселись опять по обе стороны двери, загипнотизи-рованно глядя на меня. Что крутилось в их головах? Секретные проверки сотрудников? Предупреждения о том, КАК вести себя в городе? Возможная отправка назад, на любимую Родину? Я вышел на платформу и, спустившись к реке, побрел в сторону моста Мирабо. «Под мостом Мирабо тихо Сена течет и уносит наши года»... На акведук выскочил очередной поезд метро и помчался на Левый берег, в. сторону подсвечника Эйфелевой башни...
Журнал Столица номер 6 за 1992 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 0
Номер Столицы: 1992-06
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?