•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Случаи разбавления пива водой

Случаи разбавления пива водойНадо наконец честно сказать. Рустам Мустафа оглы Арифджанов из высокого голубоглазого блондина, каковыми являются все настоящие горные азербайджанцы, превратился в седенького карликового старичка, оттопыренного сзади на манер олимпийского мишки 80~го года и вспученного спереди, как детская кукла-карапуз. Этот физиологический облик трудящегося журналиста-мусульманина вынуждает редакцию задействовать Мустафу оглы в самых трудных и нечеловеческих случаях. И надо прямо признаться: красоты это ему, как вы уже поняли, не прибавляет. Зато прибавляет стройности отечественной журналистике.
Благая весть
Сразу же сообщу благую весть: только что Мосгорторгинспекция проверила в городе двадцать точек по розливу пива и обнаружила в них не просто антисанитарию и безответственность. Она обнаружила там случаи разбавления пива водой!!! Послушайте, поколение пастеризованного «Туборга»! Девицы, смешивающие «Спрайт» и «Сол»! Юнцы, требующие лагерного драфта или малопенного «Гиннесса» в «Айриш-хаусе»! Случаи разбавления пива водой! В состоянии ли вы понять мою радость? Что вы знаете об автопоилке в Останкине за железнодорожными путями, Алике Рокфеллере из «Голубого Дуная», умершего от застрявшей в горле клешни волжского рака, жирном ставрижьем хвосте в «Яме» или черном мясе рыбы скумбрия в пивбаре Нижних Мневников, после которого Игорек Мартынов, уже лысый, но еще не классик, распорол незаслуженным ударом кулака нижнюю губу моего откровенного лица? На всю жизнь, гад! Ничего вы об этом не знаете. Кончились автопоилки. Отпоили. Схоронили Алика на Миусском. Помянули пивом. Морщится молодежь от ставрижьих хвостов. «Не было этого, — десятый год подряд отнекивается Мартынов. — Не помню. Пьяный ты был. Залил зенки — и об асфальт мордой. Видимо...» Не было, Игорь?! И пьяный Фохт никогда не дрался с таксистами? И Ашот на Садовой Кудринской не выносил нам левый ящик за рубль сверху? И Рокфеллер никогда не наливал нам с дополнительной пеной и доверительно не спрашивал: «Как сегодня? Сода не очень? Вода у меня кипяченая, клянусь! Мать кипятила».
Эх, Игорь! Мне уже стало казаться, что мой город забыл мастерство. Порастратил искусство микста воды с «Жигулевским».


Случаи разбавления пива водойУшло в землю пузырившееся от малой горстки стирального порошка «Айна» и настоянное на пищевой доброкачественной соде пиво нашего детства. Ан нет. Зафиксирован случай разбавления.
Партизан
Я найду этого умельца. Попрошу у него настоящую выпуклую пивную посуду и волью в себя четыреста пива с соткой воды в одной кружке. Я вспомню все.
— Владимир Владимирович, расскажите скорей, где же этот прискорбный случай разбавления пива водой произошел в бесстыдно капитализирующейся Москве? — попросил я начальника Мосгорторгинспекции Никитина.
— Не скажу, — сказал Никитин. — Это не тема для вас, как солидного автора. Не для вашего солидного журнала.
Солидного? Там, где Игорек Мартынов зам главного редактора? Там, где Фохт? — Владимир Владимирович, мы должны вместе изживать рудименты социализма на теле Родины. Труд тружеников Мосгорторгинспекции, ваш личный вклад будут отмечены самыми похвальными словами на страницах нашего городского журнала.
— Вы напишите лучше про нашу проверку всех сортов мороженого в столице. Про экспертизу телевизоров. Про недостатки в производстве колбасных изделий.
— Я очень хочу про пиво.
— Могу сказать доверительно. Проверка обнаружила недостатки в Западном, ЮгоВосточном, Восточном и Северо-Западном округах. Только это все равно мелкотемье.
Их всего-то двадцать киосков по розливу пива. Ну в одном-другом разбавили. Да кто это пиво теперь пьет? Одни алкоголики. Мы будем эти киоски изживать.
Эх, Владимир Владимирович! Вы не киоски, вы молодость нашу изживаете. Ангелину Ивановну с башней крашеных волос. Запах ничего не чуждого человеку вокруг палатки. Трехлитровую банку по кругу. Колорит. Культуру.
— Герр Рустам, уншульдиген, почему это у вас люди ходят всегда за бензином с канистрами? — спросил меня как-то герр Герберт Эрик Шейдеманн, ошивавшийся в Москве корреспондент комсомольской газеты «Юнге Вельт». — Не проще ли заправиться до того, как в бензобаке кончится топливо? — Это они не за бензином идут, герр Шейдеманн. За счастьем.
Ну откуда хилому немцу знать, что белая пластиковая пятилитровая канистра — лучшая емкость для янтарного пива? Он когданибудь пил из полиэтиленового прозрачного пакета? Или картонного пакетика из-под молока? Из поллитровой банки, оставленной незнакомым другом? Из бидона, ведра, кастрюли? Это перед Шейдеманном вы можете молчать, Владимир Владимирович. Перед заливающим оккупантским «Хольстеном» каждую пядь земли. Но я-то свой. Я из вашего времени. Из тех, кто помнит «Двойное золотое» и «Нашу марку». Молчит Никитин. Не сдается. Сам найду. Пусть для этого мне придется исходить весь Западный, Юго-Восточный, Восточный и Северо-Западный округа.
Пива нет
На Лесной поломали автопоилку.
Ту, где мы с Мартыновым стерегли банку из-под зеленого горошка, пока Фохт бегал в метро вымаливать диканы. Фохт красивый, у него получалось. За дикан — десятикопеечную монету — автомат выплевывал из соска двести грамм рыжей жидкости. Положено было двести пятьдесят. Но лилось двести. Мы иногда, когда у нас была кружка, производили контрольный замер.
Кружка доверху наливалась только с трех раз — за тридцать копеек. А поллитра бутылочного «Жигулевского» стоили двадцать две копейки. Но где его, бутылочное, было взять? Очередь в «Три ступеньки» на Бутырском Валу занимала два часа свободного времени.
— А давай Вулыха пошлем? — предлагал сообразительный Мартынов. — Мы его стихи напечатали. Пусть отстоит.
— А давай Пьяныха — он молодой! — наводил справедливость я.
— Пьяных не пойдет. Он вчера ходил, — вмешивался Фохт. — Давай Димку Быкова! «Быков! Сумку!» — орали мы в три голоса на будущий цвет отечественной журналистики. От нас прятались. Когда не находили никого или в «Трех ступеньках» была только настойка «Имбирная», мы брали консервную банку, трехлитровый бидон и шли на Лесную.
Фохт спускался в метро. Меняли трешку.
Женщина Нюша с изможденным лицом, с которой, правда, редко, и то только после ерша, Фохт пел протяжные русские песни, обнимая за покрытые телогреечкой плечи, занимала очередь к соску.
Делала это она небескорыстно. Отстояв минут двадцать, Нюша зычно свистела, мы бежали со двора в душное чрево поилки и подставляли жестяную банку. Через пятнадцать заходов бидон наполнялся, а шестнадцатую жестяную банку Нюша жадно и быстро впитывала в себя. Это была ее цена.
Мы уходили во двор, садились на бревнышко...
— Так что ты говоришь про Хидиятуллина? — начинал Мартынов.
К исходу первого часа вновь появлялась Нюша. Пора. И она повторяла свой подвиг.
— Так вот, Хидиятуллин... — продолжал Мартынов, начиная второй, и последний, бидон.
Теперь на этом месте открыли дополнительный переход на станцию «Белорусская». Весь так и светится. Безжалостная санэпидстанция закрыла все автоматические пивные в Москве. Женщина Нюша исчезла в дебрях столицы. Говорят, что умерла от сифилиса. Фохт не поет. И не пьет.
— У вас разливное пиво? — в двадцатый раз пригибаю голову к окошку, в котором виднеется пивной кран.
— Разливное, — отвечает скучающая женщина. — Могу и подогреть. Осень.
Рано радуюсь. Пиво у нее из кега. Кег — это такой металлический бочонок от десяти до ста литров, в который на заводах под напряжением закачивают пиво, а потом развозят по палаткам и барам. В кеге отверстие на манер ниппеля. Ничего постороннего туда не зальешь, соды не впрыснешь.
— У меня электрический чайник. Я быстро нагрею, — соблазняет продавщица. — Пирожки есть, правда холодные.
Спасибо, девушка, не надо.
— А что? Будете «Туборг» из железной банки пить? Так нельзя. Там же неживое пиво, мертвое.
Не буду я «Туборга». Не люблю мертвечину. Пойду искать.
Бестарное
Да разве найдешь? Звоню на Бадаевский — искать следы. Он сейчас называется Трехгорным.
— Мы практически прекратили производство бестарного пива, — ничем не радует меня Оксана Геннадьевна Бахтина, начальник отдела сбыта Трехгорного пивзавода. — Впрочем, я недавно пивом занимаюсь. Позвоните-ка нашему бухгалтеру.
Случаи разбавления пива водой— Разливное? А как же! Только мы его не в бочки, мы его в кеги заливаем.
Специально создан цех по розливу пива в кеги. Это удобно и гигиенично, — добивает меня бухгалтер Надежда Васильевна Хортова.
Звоню в Останкино. Замдиректора Останкинского пивзавода Виктор Николаевич Четвертаков погасил светлый лучик надежды: — Да забыли мы уж про те цистерны. Торговля бутылки просит. Бары — кеги.
Кег вошел в нашу жизнь в 1992 году. И изменил ее. Началось с мини-заводов. Миллион долларов — и забирай заводик. Потом оборонка научилась мастерить такие заводы из отечественного ракетостроительного металла. Цены упали до трехсот тысяч долларов. Свой пивзавод позволили себе уже не только рестораны, но и фабрики, комбинаты, нефтегазодобывающее управление. Они все стали лить в кеги.
Очередь у киосков отгремела канистрами и исчезла. Киоски снесли. Хидиятуллин отыграл свой бесшабашный футбольный век.
Мартынов ездит в Париж и потом мне рассказывает: — Если идти от Триумфальной арки к Пляс де ля Конкорд, то справа такой бельгийский ресторанчик, где суп из ракушек и пиво такое красное. Ну, ты помнишь? Я помню. Я был в Париже. Может, еще съезжу. Запросто. Вот только никогда уже не вернусь в молодость, из которой вылетает поросшая блестящими волосками на пальцах ловкая рука Мартынова — р-раз! Нашел! — Ты че, мужик? Че головой дергаешь, больной, что ли? Может это, сесть те надо, а? Там за палаткой ящичек есть, садись смело на всю жопу — он крепкий, оклемаешься! Я те принесу пиво туда, ты денег дай только.
Я открываю глаза. Дегунино. Гастроном.
Белая палатка. Три человека — очередь. Тысяча двести — литр. Поздний ноябрь 1997 года. Мне хочется плакать, Мартынов. Я иду за палатку. Сажусь на ящик. Человек по имени Серега несет мне пиво. Это оно.
— Хочешь рыбки-то? — говорит Серега. — У Толика есть за трешку. Толян, дай воблу за трешку. Мужчина в галстуке просит! Можно я себе тоже кружечку возьму на твои, а то у меня че-то деньги быстро кончились. Ага? Что же ты делаешь, Толян? Душу мою бередишь. У Сереги в кружке совершенно другое, лысое пиво. Я встаю и иду к ларьку.
— Вы что Сереге налили? — Как что? Пиво. Очаковское.
— А в первой кружке что было? — Ну это... То из другой бочки... В общем, там... Она, значит, кончалась... Я, значит, новую. Ту-то... я думал... для Сереги остатки.
Синяку-то что надо? В общем, все выяснилось. Не из какой новой бочки мне не наливали. Вон початая бутылка обыкновенного «Очаковского». При слове «галстук» умный Толян просто раскупорил бутылку. Высоко поднял ее кверху. С полуметровой высоты полилась бутылочная струя, создавая пену, в предназначенную мне, расфуфрыженному чужаку, кружку.
А Серегина была настоящей. Мы разговорились с Анатолием Геннадьевичем. Два ведра воды на два кубометра пива. Никакой соды и порошка — им что, синякам, пена нужна? Да и ему, честно говоря, эти два ведра всего пятнадцать лишних тысяч приносят. Тьфу! Но как без воды-то? Ну как? Это ж... Это ж как талончик в трамвае пробивать. Анатолий нашел понятный образ. Можно, конечно, пробить. Только как-то западло, что ли? Анатолия Мосторгинспекция не штрафовала. И с санэпидстанцией у него не было никаких разговоров. У директора гастронома с ними разговоры. Палатка от гастронома. Директор, Александр Семеныч, иногда грозится, что закроет ее на хрен. Только что с синяками тогда делать? Они же дружбаны его директорские. Вот с Серегой Александр Семеныч в школе когда-то учился. На этом месте, у другой, правда, палатки, в молодые-то годы и пиво пили, и морду били. Родина тут у них.
Дегунино.
— А хочешь, научу, как сразу отличить, разбавлено пиво или нет? — заговорщицки предложил Анатолий, уважительно подавая уже пятую, исключительно разбавленную порцию. — Вот щас ссать хочешь? Ага! Когда в пиве много воды, всегда раньше ссать хочется. Вот почему раньше у ларьков всегда это... Я, правда, своих гоняю. Ты не бойсь.
Ящик чистый.
Это наша Родина
Больной я. Ведь гадость это — разбавленное водой из-под крана жигулевское пиво. А мне нравится.
— Профессор, скажите, пожалуйста, со всей прямотой и откровенностью — что со мной? — спросил я.
Одного профессора на мою болезнь показалось мало. И я задал вопрос сразу двум профессорам и докторам наук: Марине Васильевне Гернет и Галине Алексеевне Ермолаевой из Московского университета пищевых производств. Марина Васильевна заведует как раз той кафедрой, что занимается пивом. А Галина Алексеевна — ведущий специалист.
— Это естественно, — успокоили меня оба профессора. — Перепробовав все возможные сорта, человек все равно останавливается на пиве той местности, где он вырос. Дело, видимо, в воде.
Немец пьет «Бек», японец — «Саппоро», узбек — «Олтинчи завод». Вы, наверное, должны любить «Московское » — замечательное пиво, где часть солода замещает рисовая сечка. Оно сейчас редко делается, потому что кубанские рисоводы подняли на сечку цену.
Я не люблю «Московское». Я не в Москве родился. Я не люблю фруктовое пиво, которое делают в азербайджанских домах. Моя родина — не Москва и не Баку. Моя родина — время, по которому все мы сейчас немножечко ностальгируем. Очередь, канистра, пиво-воды.
— Это не пиво! — кричал Герберт Эрик Шейдеманн, нализываясь после четвертой кружки в автопоилке «Три поросенка», когда-то располагавшейся между Ленинградским рынком и кинотеатром «Баку».
В «Трех поросенках» разбавляли не то чтобы два ведра на два кубометра, а фифтифифти. А чтоб добавить после такой откровенной химии градуса, в напиток толкли димедрол. Схватывало.
— Это не сигареты! — пьяно орал Герберт Эрик, задыхаясь от дыма моих «Родопи». — Это не колбаса, — ковырял вилкой в картоне.
— Это — не страна.
Это была страна, глупый Герберт. Я сейчас это понял. В комиссарских двадцатых ностальгирующая московская интеллигенция вспоминала гимназисток, напиток бенедиктин, филипповские булки и дворников, лихо опрокидывавших рюмочку, поднесенную на серебре. Их воспоминания были сытнее и уютнее, чем мои. В девяностых я грущу по девчонкам в уродливых коричневых платьях с черными фартуками, комсомольским зональным семинарам с выездом в пустой пионерлагерь, сушкам с солью и пиву, разбавленному водой. Это моя Родина. Я там родился.
Я люблю свою Родину.
Дурак он, герр Герберт Эрик Шейдеманн.
Правда, Мартынов?
РУСТАМ МУСТАФА оглы АРИФДЖАНОВ
Журнал Столица номер 21 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 15
Номер Столицы: 1997-21
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?