•   Последние или как я собирала новогодний стол 
  •   Эпитафия советскому року 
  •   Позвольте еще раз поправить Захарова 
  •   Я арестовал заместителя Власова 

Слова женского рода

Слова женского родаВ общем-то все теперь разъяснилось. Дуня Смирнова оказалась женщиной. Мало того. Женщиной оказалась даже Авдотья Ипполитова, хотя и та и другая — одно, в сущности, лицо. Вот что в этой связи интересно. Невероятное открытие поразило не столько коллектив, давно подозревавший Смирнову, сколько саму Ипполитову. Испытав от новости смутное чувство беспокойства за человечество, Дуня, естественно, задумалась о смысле дальнейшей и предыдущей жизни. «Есть ли смысл?» — так примерно думала она. Как это всегда случается у интеллигенции, ответ довольно долго не находился, поскольку его, как известно, не существует. Однако, ко всеобщему спокойствию, Дуня к концу недели пришла с собой в согласие и написала эту заметку. Общий смысл получился примерно такой: Дуня Смирнова — женщина.
Я — женщина Друзья мои, я — женщина, и не спорьте. Да-с, это факт. У нас в редакции к этому уже притерпелись, привыкайте и вы. Вот Панюшкин, например, мать Тереза русской журналистики, ангел и ватерполист, он — не женщина. А я, Вера Засулич русской журналистики, бомбистка и хохотушка, я — да. И что открывается моему женскому взору в жизни, что? Что я вижу на бескрайних просторах юдоли печалей, в которую поместил меня Господь, предварительно придав мне форму женщины? Может быть, я вижу моря? Цветы? Пчел? Утюги? Нет. Я вижу мужчин. Несметные полчища мужчин, они кругом, они решительно везде: в морях, среди цветов, пчел, с утюгами и на горах. Они ходят, сидят, разговаривают, трудятся, делают упражнения, а меня тем временем охватывает ужас: зачем? Зачем их столько? Откуда они взялись? И, прижав руки к груди и широко открыв свои оранжевые глаза, я сама себе отвечаю: их родили женщины. И самих себя женщины тоже родили. Вообще всех родили женщины. И не спорьте! И вот я думаю: ведь они, женщины, что-то хотели этим сказать. Мы то есть. И когда мы вот всех рожали, мы же кричали, ведь правда? Нам не очень-то это было приятно — рожать тут вам всех. Но нам сказали, что надо всех родить, и мы без споров и рассуждений, угрюмо, но честно пошли рожать. Так и ходим уже который год.
И кричим.


Но что мы кричим, друзья мои? Может, мы кричим «ура!»? Или мы кричим «смерть приватизаторам!»? Или: «Кто там?» Что мы, собственно, хотим сказать миру в этот момент? О чем выкрикиваем со всей искренностью, на которую способны? Какой-то во всем этом должен же быть смысл? Вот, чтобы выяснить это, я и решила создать заметку. И создала, заметьте.
Крупская и Абрикосова Моя maman, когда меня рожала, не кричала. Она намотала на руку свою косу и ее кусала. Эта мужественная женщина уже тогда знала, что со мной не покричишь: бесполезно. Кроме того, она рожала меня в роддоме имени Крупской, и это, конечно, накладывало на нее определенные обязательства. Ведь Крупская никогда не кричала во время родов. У нее в общем-то и родов не было. Помнится, моего отца это страшно возмущало: роддом имени Крупской, бездетной совершенно женщины! А я тебе, папа, вот что скажу: ну не было у Крупской детей — и слава Богу! Страшно подумать, что это были бы за дети и что бы она кричала! А роддом тут совершенно ни при чем.
Так вот. Я нашла этот роддом. Роддом № 6, на 2-й Миусской. Имени Абрикосовой.
Была Крупская — и нет ее, растаяла как дым вместе со своими отсутствующими детьми.
Вы, конечно, спросите: а кто такая эта Абрикосова? Абрикосова, друзья мои, это женщина, которая основала роддом имени Крупской. В 1906 году госпожа Абрикосова отдала свои собственные 100 тысяч царских рублей для того, чтобы открыть роддом, который через некоторое время станет носить имя Крупской. Абрикосова этого не знала, а просто хотела роддом. Потому что у самой Абрикосовой, в отличие от Крупской, было аж 14 детей. И всех их родила она лично. И вот теперь роддом об Абрикосовой вспомнил. И это в целом справедливо, согласитесь.
В роддоме имени Абрикосовой рожают.
Совершенно так же, как рожали в роддоме имени Крупской: с криками и без криков, мальчиков и девочек, за два часа и за шестнадцать. А врачи, тоже когда-то кем-то рожденные, помогают всему этому происходить.
Все как обычно.
И тут появляюсь я. И начинаю задавать врачам свои важные вопросы. Что кричат женщины? А врачи на меня смотрят, как на больную, и не понимают, чего я от них хочу.
Вы сами-то, говорят, рожали? Рожала, отвечаю. Сами-то кричали? Ну кричала. А что кричали, говорят? А я не помню. Ей-Богу, не помню. А, говорят, понятно. Это вам к Леониду Владимировичу надо. Он вам, говорят, расскажет. Он тридцать семь лет эти крики слушает.
Шепоты и крики Тридцать семь лет — это, конечно, срок.
Кто только у Леонида Владимировича не рождался: и украинцы с украинками, и чеченцы с чеченками, и белорусы, и русские.
— Мусульманки часто во время родов Аллаха поминают и на своем языке что-то лепечут. Я им говорю: ты по-русски, по-русски мне давай, я тебя не понимаю. А русские не молятся, нет. Последнее время, правда, иконки часто с собой берут. Раньше мы не разрешали, а теперь разрешаем.
Но я не очень-то люблю, чтоб кричали. Вот акушерки ведь, когда сами рожают, они ведь не кричат. И дочери их не кричат. Значит, можно не кричать. Я так женщинам и говорю: это все от невоспитанности, от незнания.
Иногда, бывает, их ничем не унять. Это ж ведь очень часто на публику. Вот у меня случай был: две женщины одновременно рожают. Одна орет благим матом. Мы ей говорим: прекрати. А она все равно орет. А другая не кричит. Эта вот, другая, наконец не выдержала и той, которая орала, говорит: «Замолчи сейчас же». И что вы думаете? Та устыдилась и замолчала. И больше не пикнула.
Нет, мы женщинам не грубим, мы же понимаем: боятся они. А бояться не надо: все ведь рожают. И если просто хорошо подготовиться, то можно и не кричать. Все от воспитания зависит. Хотя иногда от воспитания ничего не зависит.
Недавно роддом, в котором сифилитички рожают, на ремонт закрылся. И месяц они у нас рожали. Среди них очень много было заключенных из тюрем, из «Матросской Тишины» особенно. Охрана у нас все время дежурила — в коридорах сидели. Одну женщину в родзал повезли на каталке, а охранница к ней наручниками приковалась и так до самых родов, до изгнания плода, с ней и была. Но вот знаете, что интересно: эти женщины во время родов просто прекрасно себя вели — не кричали, слушались. Они, видно, так страдали, что у них сифилис, что они из тюрьмы, изгои, можно сказать, отбросы, стыдно им перед врачами было, они все старались терпеть. Ну не все, конечно. Семнадцати-восемнадцатилетние матерились жутко, а те, кто постарше, те тихо себя вели. Ну и мы тоже постарались с ними хорошо работать. Нам потом главврач всем благодарность объявила.
— А обычные женщины — они-то кричат? — Конечно.
— Так что кричат-то? — Ну как что? «Мама» кричат, просто «а-а-а-а» кричат. Вот чаще всего кричат: «Постойте около меня, не уходите, я боюсь!» Но я ж не могу все время рядом с ней стоять.
Часто просят за руку держать. Так у меня рук-то только две.
— А раньше то же самое кричали? — Да всегда одно и то же кричат.
Все время, пока мы разговариваем, из родзала раздается крик роженицы. Без слов.
Просто крик. Это длится уже два часа.
— Ну ладно, — говорит Леонид Владимирович, — пойду посмотрю на нее. А то мне скоро уходить. Вы тут пока с Галиной Юрьевной побеседуйте.
Больше я его не видела.
— Галина Юрьевна, ну расскажите же мне, пытливой, скорее, что кричат? Ну ведь вы-то не будете мне говорить, что, когда кричат, притворяются только.
— А что, часто и притворяются, чтоб внимание к себе привлечь. Бывает, что и не притворяются. Все бывает. Некоторые кричат, что рожать больше никогда не будут, другие требуют кесарево сделать. Кричат, что больно. Тоже странные такие: а кто же им сказал, что рожать не больно? Вот на моей практике чаще всего кричали: «Сделайте быстрее чтонибудь!» А что тут сделаешь? Ничего. Промедол, наркотик, мы, конечно, колем, но, естественно, не до самого конца, только на время. Ну вот они и кричат. А я вот рожала без всяких криков, — весомо заметила Галина Юрьевна.
Ну и Бог с вами со всеми, подумала я. Там вон у вас баба орет-надрывается, а вы мне объясняете, что кричать нельзя. Уйду я от вас.
И ушла.
Совсем другое дело Я тогда позвонила Марку Аркадьевичу Курцеру, главному врачу Центра планирования семьи и репродукции, замечательному доктору и человеку, отцу четверых детей.
— Вы, Дуня, конечно, приезжайте. Все я вам покажу. Но вообще-то мне ваша тема совершенно не нравится — устаревшая тема.
— Это почему? — Да потому, что у нас женщины не кричат.
— Как это? — Да вот так.
Как вы понимаете, после этих слов я не могла не поехать.
Господи, какое же это счастье, что советской власти больше нет! Какая же удача, что мы дожили до этого! Центр планирования семьи и репродукции открылся три года назад. Здесь нет ничего от советской больницы: ни ободранного линолеума на полу, ни грязных окон, ни драных халатов врачей, здесь нет хамства. И родзала здесь тоже нет: каждая женщина рожает в отдельной родовой палате. Во время родов она практически ни на минуту не остается одна. Здесь никто не кричит: «Не уходите!» На роды принимают всех. Есть платные пациентки, те, кто заранее договаривается с роддомом и заключает контракт, но большинство рожениц бесплатные. Здесь разрешают присутствовать мужьям, матерям или сестрам. Потому что с родными роженицы не только лучше себя чувствуют, но и лучше себя ведут. Здесь нет абсурда, все понятно, все так, как должно быть.
Юля, Лада, Елена Петровна и Саша В родовом отделении очень тихо. Заняты три палаты. В правом крыле в соседних палатах лежат две женщины : 20-летняя Юля и 25-летняя Лада. У обеих первые роды. Юля плачет, Лада спит.
Анестезиолог Игорь Алексеевич ставит Юле капельницу.
— А что за лекарство вы ей сейчас вводите? — интересуюсь я.
— Это называется эпидуральная анестезия. Сам метод известен давно, но у нас применяется пока очень мало, потому что дорогой и долгий. Когда мы делаем эпидуральную анестезию, женщина вообще не чувствует боли, но остается в полном сознании: отключены нервные окончания, в которые поступает болевой сигнал, а голова и руки действуют.
Юлечка, ножкам стало тепло? — Ста-а-ало.
— А что ты плачешь? — Про-о-о-сто.
— Это нервная система у тебя шалит. Боли ведь нет? — Не-е-ет.
— Вот видишь. И не будет боли, это все нервы.
— Да, — внезапно успокаивается Юля, — я истеричка.
Игорь Алексеевич хмыкает и ничего не отвечает. Мы с ним выходим из Юлиной палаты в коридор.
— А эту анестезию вы всем делаете? — Нет, по показаниям акушеров-гинекологов. Но у нас она довольно часто используется.
— А соседке Юлиной будут ее делать? — Скорее всего нет, там не нужно. А Юля, видимо, пойдет на кесарево.
Я захожу в соседнюю палату. Лада проснулась и охает. Рядом с ней сидит молодая докторша и улыбается. Это Саша. Она и будет принимать у Лады роды. Ладу она называет не иначе как «зайка» и обещает, что часа через два Лада уже будет мамашей. Саша веселая и спокойная. К пациенткам относится с юмором и симпатией. Только про тех, кто отказывается от детей, говорит со сдержанным презрением, почти с брезгливостью.
По коридору быстро идет очень высокая, широкоплечая женщина. Красивая, сильная, с большими выразительными руками. Увидев меня, она строго спрашивает, что я тут делаю. Я честно отвечаю, что пришла всем тут мешать.
— Можете остаться, — говорит она, — хоть на всю ночь. Если есть вопросы, задавайте сейчас: потом может не быть времени.
Это Елена Петровна Озинковская, акушер-гинеколог, может быть, самая яркая женщина, которую я встретила в жизни.
— Елена Петровна, мне вот ваш главврач, доктор Курцер, сказал, что у вас женщины не кричат. Правда, что ли? — По-всякому бывает. У самого Курцера, как правило, не кричат. Он классный доктор, совершенно особенный, женщины при нем совсем по-другому держатся. Даже когда очень больно, стараются пристойно выглядеть, понравиться ему. А у меня — кто как. Я, честно говоря, больше всего боюсь, когда не кричат. Бывает, закусит губу и ни звука. Я-то вижу, что у нее родовая деятельность ураганная, а она молчит, терпит. А ей же дышать надо, сильно, активно, это для ребенка надо.
Причем, как ни странно, так ведут себя женщины постарше. Казалось бы, молодые должны быть более выносливыми, а мы им анестезии больше даем. У них в голове еще куклы, а не дети. Мужества не хватает. Мне вот что очень запомнилось. У нас барышня рожала 17-летняя. Мы ей когда эпидуральную анестезию сделали, она руки всем целовала, до того была болью напугана. Но мы же не можем всем это делать: это совсем не всегда полезно. В акушерстве ведь вообще диагноз один: «бывает».
— Это в каком смысле? — В смысле, что нет диагноза. Все бывает.
Поэтому чем больше опыт, тем страшнее работать. Я, когда молодая была, ничего не боялась.
— А отчего зависит поведение женщины во время родов? — А Бог знает отчего. У меня лично своя теория, никакого отношения ни к социальному, ни к материальному положению не имеющая. Я заметила, если девочка выросла в любви, если ею в детстве занимались — не важно, росла ли она в бедной семье или богатой, сколько у нее сейчас денег или проблем, — такая девочка, став женщиной, как правило, в родах будет вести себя более предсказуемо, послушно и здраво. А брошенные девочки, интернатские, одинокие, — те в момент родов как будто пытаются компенсацию за свое детство получить. Не просто внимания к себе требуют — мы ко всем внимательны, — а начинают на публику работать, взбалмошно себя вести, капризно. О себе думают, а не о ребенке. Тут от среды или образования мало что зависит. Только от семьи. У нас одна дама рожала, интеллигентная как бы, рожала при муже. Тоже под эпидуральной.
Естественно, болей никаких нет, голова работает. Так она целый спектакль устроила.
Мужу, например, говорит: «Выйди, милый, я сейчас буду тужиться». Мы еле хохот сдерживали. Потом уже звонит она мне и жалуется, что ребенок в восемь утра просыпается. А она привыкла в три ночи ложиться, а в три дня вставать. Вообще смешное-то в родах тоже бывает. Часто они с испугу кричат: «Ой! Там что-то лезет!» Я говорю: угадай что.
— А когда без анестезии — как себя ведут? — Я же вам говорю: по-разному. У меня самой двое детей. А болевой порог очень низкий, очень плохо боль терплю. Но вот вам со всей ответственностью могу сказать, что себя во время родов контролировать можно.
Нужно только подготовиться. У нас, к сожалению, с подготовкой очень плохо.
— А вы можете, глядя на женщину, предсказать, как она себя поведет? — Нет. Очень редко могу.
— Ну вот про Юлю можете сказать? — Про Юлю могу, но не буду. Сами все увидите. Сейчас начнется операция.
Юля и Лада У Юли опять истерика. Она не хочет идти на операцию. Ей совсем не больно, она ничего не чувствует, но боится, что во время операции анестезия перестанет действовать.
— Вы, Юля, еще подумайте, — говорит ей Елена Петровна. — Но я вам честно скажу: выбора у вас особого нет, вам давно пора родить.
Через полчаса начинается операция. Я не буду ее долго описывать: у нас ведь принято бояться физиологических подробностей. Я сама опасалась, что упаду в обморок, чем навсегда опозорюсь в собственных глазах.
Врачам, конечно, можно мешать, у меня работа такая, но и меру тоже знать надо. Ну так я не упала. Много интересного увидела. Но речь не обо мне.
Во время операции с Юлей постоянно разговаривали, успокаивали ее. Несмотря на полное отсутствие боли, она рыдала.
Анестезиолог все время спрашивала, больно ли ей, и Юля сквозь слезы все время отвечала, что нет. Елена Петровна с Юлей мало разговаривала: она делала операцию.
Минут через десять-пятнадцать после начала из Юлиного живота появился большой здоровый мальчик. Он сразу закричал и кричал почти все время, пока с ним возились педиатры.
— Сердишься, не доволен, — разговаривала с ним докторша, вытиравшая его. — Не нравимся мы тебе. Так мы никому не нравимся.
Юлечка, сынок-то у тебя какой отличный, я его себе заберу. Погляди, какой красавец.
Но Юля не захотела смотреть на сына.
— Не хочу. Потом. Спать хочу.
Ей ввели снотворное. Ее сын продолжал кричать.
Почти в это же время в своей палате рожала Лада, а доктор Саша помогала ей. Лада не кричала, а кряхтела. И только время от вре4 мени тихо подвывала: — Ой-ой-ой, ой как сильно! — Давай-давай, умница моя, — Саша была действительно довольна Ладой, поскольку та выполняла все указания и очень старалась.
Широко открытые глаза Лады, испуганные, бессмысленные, детское лицо.
— Сын, Лада, у тебя. Мальчик.
— Сын? Что? Мальчик мой, зайчик! Покажите! У него все на месте?! — Да все, все. Вылитая мама, — говорит Саша.
— Да не видно же еще ничего. — Скорость, с которой к Ладе вернулся разум, поражает здесь только меня. — Откуда вы знаете? — Да я тебе сто процентов говорю! Одно лицо! — убеждает ее Саша.
Ладин сын кричал совсем недолго. Как только его вытерли, привели в порядок, он открыл глаза, посмотрел на потолок и крепко заснул.
Обращение к соотечественникам Соотечественники! Друзья мои! Товарищи по биологическому виду! Вы, как обычно, ничего не знаете. Поэтому слушайте меня.
Я знаю, о чем кричат женщины, когда рожают людей. Они кричат о прошлом и будущем.
О своем прошлом и о будущем своих детей.
О том, какими они выросли, и о том, какими они постараются вырастить детей.
О том, хорошие ли они женщины.
О том, какие они жены. О том, какими они будут матерями. Только тот, кто видел, как рожает его жена, может сказать, что знает о ней все. Конечно, можно прожить с женой тридцать лет и за этот срок узнать, что она за человек. Но лучше бы — раньше. Потому что чем раньше вы поймете, что ваша жена — человек слабый или недостаточно взрослый, тем раньше почувствуете ответственность за своих детей. Чем раньше обнаружите, что ваша жена — надежная, добрая, ответственная, тем больше слабостей вы ей простите, тем меньше будете ссориться с ней по пустякам.
Соотечественницы! Прежде чем рожать, обязательно посмотрите, как происходят роды, подготовьтесь к ним, как к работе, которую нужно сделать хорошо, профессионально.
Не халтурьте, не будьте легкомысленными, думайте о деле, а не о себе.
Друзья мои, тот, кто видел, как рождается один человек, начинает лучше относиться к человечеству в целом.
Поверьте мне.
ДУНЯ СМИРНОВА
Журнал Столица номер 21 за 1997 год.
рейтинг: 
  • Нравится
  • 17
Номер Столицы: 1997-21
Фото дня
Обложка дня
Опрос
Нужны ли на сайте статьи из других журналов?